Vera Gastmann. Чертово озеро

      Раз в сто лет обрушиваются на землю такие ливни, не оставляя ничего, кроме воды и ветра. В них есть что-то от вечности, и человек чувствует себя чужим...
      Казалось, черная вода озера слилась с небом - провалом во мрак - и все превратилось в дождь. Ветви деревьев трещали, и, как тонкая бумага, рвались листья под ударами струй. Тропинки меж скал стали ручьями, дождь, как злые руки, срывал куски мха со скал и жадно тащил их вниз, в воронку воздуха и темноты, в озеро.
      Озеро было нечеловеческим, и поэтому нелепым вкраплением в скалы, обрывком, застрявшим в траве, случайностью был здесь домик, кривой и темный - усталое следствие дурного настроения природы. От его, вероятно, давнего и невозвратного уюта, осыпавшегося осколками черепицы, осталась только застекленная веранда. И горевший там свет - крошечный глазок желтого тепла - зажжен был во славу необъятности мрака.
      Замшелая вечность скал и унылая старость домика нарушалась одной живой душой. Девушка читала на веранде при свете лампы... Рассеянно она закрыла книгу и смотрела теперь в дождь. Стены домика тонки были для нее в эти мгновения сосредоточенного ощущения без разума. Она чувствовала себя озером и скалами, ветром и травой - ибо только они иногда, по прихоти своей, вливают в недоумевающую душу ощущение всего мира и своей принадлежности к нему, волнующее сердце.
      Холодные прозрачные улитки ползли по стеклу, и тысячи ног дождя выбивали чечетку по крыше - так растворялось все в озере... Отражение лампы плакало там, за окном, в мокрой тьме...
      Девушке только мелкие, разумные и сухие мысли помогали уйти из ночного плена... Зная всю их ненужность, она тихо и сосредоточенно пыталась думать о том, что неделя одиночества в горах, наедине с книгами и скрипкой стерло шершавые воспоминания и облегчило дыхание души тишиной...
      Она сама была тишиной. В ее имени - Элен - звучал мягкий напев молчания без улыбки. Двадцать лет, имя тишины и тонкая - качающийся тростник - грация серой незаметной цапли, черные, с красновато-янтарным донным оттенком глаза и тяжелый узел пушистых, рыжеватой осенней хвои волос - такова была Элен Корн.
      ...Она встала - на предчувствие, на приближение неизвестности - и только через несколько мгновений услышала в коротких ворчаниях грома стук в дверь - нетерпеливая дробь сильных пальцев.
      Для Элен прошли долгие часы, прежде чем она преодолела тишину в себе и сделала шаг к двери.
      Стук повторился. Вслед за ним раздался насмешливый, но на грани раздражения голос:
      - Дом с привидениями! Если здесь нет людей, то пусть отворит привидение.
      Ключ упрямо-туго скрипнул в замке.
      - Позвольте войти таинственному незнакомцу. То, что снаружи, мне совсем не нравится - разрешите переждать небесную истерику, - самоуверенность, сама самоуверенность была в этих словах.
      Ей пришлось отступить вглубь веранды и осветить ее холодную полутьму потревоженной от долгого сна стеклянной пыльной слезой на потолке. Затем Элен указала обладателю насмешливого голоса на плетеное кресло. Он пересек веранду и раздраженно бросил в угол толстый сосновый сук, на который до этого опирался. Промокшая одежда вызывала у него гримасу отвращения холеного кота.
      - Вы подвернули ногу? - из вежливости спросила девушка.
      - Да, эти остатки тропинок чертовски скользкие... Не привык.
      "Впервые можно оступиться и на сухой... Круто, темно...", - подумала она.
      - Как ваше имя? - негромко проговорил он, устало откинувшись в скрипучие объятия кресла.
      Она, ответив, искоса взглянула на него.
      - Леонард. Этого достаточно, - неохотно поклонился.
      Элен молча изучала его лицо, ей всегда нравилось угадывать неожиданные черты в случайных встречных. Но этот был странен. Прежде всего, все выражение его лица было полно самоуверенности, вот-вот готовой плавно, мягким воском, перейти в самодовольство, но не замкнутое и тупое, а насмешливое и необъяснимо обаятельное.
      Но более всего Элен поразила его красота - резкая, ослепляющая, туманящая разум своей дерзостью - все это было в горбатом носе, тонких, красневших болезненной раной снисходительной улыбки губах, крутых дугах темных бровей... Все это притягивало, как может притягивать отталкивающее. И - резким светлым лучом светились чуть раскосые зеленоватые глаза, полные наглой и веселой усмешки. Да, в дерзости он выражался весь, всей своей яркой, бросающейся в глаза красотой.
      "Он неожиданен - вот в чем секрет", - догадалась Элен, оторвавшая, наконец, глаза от некоего внутреннего, возникшего в ней самой воображенного облика сидевшего перед ней человека.
      Дождь, казалось, усиливался. Элен вспомнила о той тени, намеке мелодии, определившейся утром. Если бы можно было сейчас остаться одной для этого... Рука ее непроизвольно взяла нотную тетрадь со стола, и так же непроизвольно выстукивающие пальцы притянули внимание Леонарда. Он разглядывал ее широкие ладони с резким рисунком вздутых вен. Затем указал на облупившийся черный футляр, белесо посвечивавший лаковым бликом из-за занавески:
      - Это... ваше? Поиграйте, если хотите.
      - Вы угадали, - с этими словами Элен щелкнула замками и - плавный привычный жест - скрипка легла на плечо.
      Это была импровизация. Тихая, но полная скрытой, потаенной и невысказанной тоски мелодия была влажным ветром, скулившим за стенами, стуком дождя, темной глубиной Чертова озера.
      Леонард слушал и лицо его было задумчиво... Элен не видела ничего вокруг, она отдалась музыке, и скрипка была теперь словно частью ее тела, ее голосом и разумом... А пронизывающее пение струн было неровно и причудливо, как скалы, прорезающие небо зло и тоскливо...
      - Мне нравится, - коротко сказал Леонард, с безразличием непроницаемости, - но, говорят, сырость вредна для нежной скрипки?
      Элен тихо засмеялась:
      - Спросите прямо, чего ради я здесь... Собственно, у меня не было расчета остаться... Мои знакомые, студенты, обещали быть еще два дня тому назад, но задержались, а я не отказалась предварить их и оживить дом, - она понимала отрывочность своей речи, но интерес Леонарда был проявлен для поддержания разговора.
      - М-да, прозаичное объяснение для столь загадочной ситуации, - съязвил он. - Но одиночество... Не страшно ли от темноты и скуки в такие вечера?
      - Нет, - раздумчиво ответила она, - раньше здесь были люди - осталось несколько пустующих строений... А Гринтаун внизу... Я не люблю бывать там.
      - Почему же?
      - Он уже город... И неприятно возвращаться.
      Элен была непонятна ему и он потребовал ясных слов:
      - Я не совсем понимаю вас... Мне как раз нужно спуститься туда... Зачем так пугать одиноких странников, Элен?
      "Так он не снизу, он пришел через Серпантин?" - удивилась Элен.
      - Неважно, - Леонард нахмурился, - продолжайте.
      - Гринтаун уныл и многим нечем заняться там. Они предпочитают прогулки в сторону озера, но бывают так шумны, что их уже окрестили Дикарями. Эти молодые здоровые животные избили кого-то до полусмерти в прошлом году. Такое, впрочем, здесь сходит с рук.
      - Невесело, - согласился Леонард. - А как туда дойти?
      Под затихающий шелест умирающего дождя Элен объяснила: четкая тропинка через лес, скала у края Серой гряды, и оттуда идет шоссе.
      Леонард дослушал и, поднявшись, взял свою палку.
      - Я, должно быть, изрядно надоел вам. Спасибо за музыку, она меня слегка согрела. Дождь кончается, следовательно, я исчезаю - иду туда, откуда явился. - И, уже с порога, он кивнул Элен:
      - До свидания.
      Недолгий скрип палки по мокрому песку - снова тишина.
      ...Элен все еще сидела у стола, перебирая ноты. Что-то странное - она не могла вспомнить - что-то ненормальное, нарушение какое-то было во внешности Леонарда... Конечно же. Дорогой, но потерявший первоначальную белоснежность, теперь потрепанный, костюм его никак не предназначался для блуждания в темноте и грязи, в грозу, вокруг кипящего ливнем озера.
      Дождь кончился. Робко и бессильно шептали ручьи по траве. Элен вышла на крыльцо, в сырую ночную свежесть. Было около одиннадцати вечера. Скалы и небо, небо и озеро соединились в ночи, замкнув собою пространство. И над всем этим, над мрачной темной чашей яда - над озером, - в случайном проеме меж рваных туч тихо мерцала белая далекая звезда. И шелестевший лес, и свистящий ветер были ее голосами. Но вот звезда исчезла, и на сердце Элен лег холодный липкий зверь, он сжал клешнястую лапу, устроившись прочно и надолго. И эта исчезнувшая звезда, и этот зверь - Элен от них поняла, что никто более не придет на веранду, и не бывать веселой истории о таинственном бродяге, и лицам друзей тоже не бывать... А придет что-то дурное и страшное, чему нет названия и что сравнимо лишь с черными шупальцами ужаса, который вот-вот превратится в обычное дерево с распростертыми к объятию ветра ветвями... Но нет, нет этого превращения, и страх щекочет серой мутью, и почему, почему он не кончается?
      "Что с тобой? Не сходи с ума и перестань, как глупый ребенок, бояться темноты...", - так она сказала себе и взяла скрипку, но не в силах была сосредоточиться. Ибо предчувствие уже вошло в нее...
      - Улетел вдохновитель, - спасаясь от молчания, пробормотала она.
      "Любопытно, способен ли художник уловить эти черты такими, как они есть?.. Портрет с живыми глазами... Какая иногда чушь лезет в голову..."
      Наутро Элен не вспоминала о вечерней встрече. К ней пришло вдохновение. Она довольно быстро закончила свою мелодию и принялась за вариации. То, что она вчера наиграла Леонарду, было еще не записано. Поэтому дела хватило. В последнее время Элен часто пыталась выразить запах и цвет через музыку. Конечно, это будет понятно только ей, но так и лучше. Сегодня она вспомнила: резкий ветер на набережной, неяркое солнце и чешуйчатая вода реки. И неожиданные, как удар, огненные георгины, и лепестки, летящие по воздуху. Это был кармин и горьковатый аромат. Это был резкий звенящий звук, но он тянулся как вечность, как засушенный в нотной тетради лепесток. И он то затихал, то появлялся вновь - это воспоминание об экзамене в училище, в Др&aacuteгоне.
      Элен отложила тетрадь и убрала скрипку. Ей казалось, что не так уж долго она работала. Но было уже три. Она вышла на крыльцо и спустилась по пологому берегу к песчаной полоске у воды. День был солнечный, но холодный. И трава была мокрая, и на сосновых иглах посверкивали слезы. И скалы обрели свой настоящий цвет - сиреневатые, зеленоватые, желтые и белесые мхи, черные камни и уступы.
      А озеро отсвечивало тусклым блеском стали, оно никогда не бывало голубым, оно всегда было угрюмо, даже если менялось небо.
      Элен решила пройти до Гринтауна, посмотреть, нет ли известий от приятелей. Она накинула серый плащ и вскоре уже шагала по тропинке, выводившей на Гринтаунское шоссе. В лесу было темновато и неуютно, поэтому петлявшая дорога показалась Элен очень симпатичной. Элен шла, не торопясь... "Все по закону падающего бутерброда, - думала она, выходя из поселка. - Уже темнеет. И зря я шла. Ничего нет. Потом скажу им все-все..." - уже более весело сказала она себе.
      И в самом деле, темнело. Прогулка заняла остаток дня. Было совсем темно, когда Элен дошла до тропинки. Здесь лес редел и начинались скалы. Шоссе упиралось в нависавшую скалу, довольно высокую. "Слава Богу, сегодня "дикарей" нет...", - вздохнула Элен. Но ее надежды не оправдались. Послышался все нарастающий треск мотоциклов и из-за поворота с шумом вылетело человек восемь "всадников". Красные, потные морды, громкие голоса, горланящие, визжащие и рычащие, вонь от моторов - все это никогда не вызывало у Элен положительных эмоций. Теперь же она испугалась. "Дикари" спешились. Было поздно - Элен оказалась в кольце, состоящем из мотоциклов и двуногих животных. Она вжалась в скалу и нащупала рукой... какие-то ступени. Значит, можно уйти. Но сосны стояли так вплотную к скале, что было не продраться. Между тем парни сдвигались. Намерения их были вполне ясны.
      - Девочка, иди к нам! - сипло сказал один.
      Остальные разразились ржанием. Им было очень весело. Но Элен не успела ничего сказать. Ее потянули за руку.
      - Тише, тише, - сказал знакомый голос, - спокойно.
      "Леонард!" - если бы было можно, она бы крикнула это.
      Это был он. Он на мгновение очутился рядом с ней, опираясь на палку.
      - Кыш! - негромко обратился он к Дикарям. Те все еще ржали, хотя заметили его. И тогда Леонард быстро втащил Элен на ступеньки, раздвинул ветви сосен и свистнул. Через мгновение он и Элен стояли почти на вершине скалы. И в этот момент сверху на Дикарей сильным тигриным прыжком слетел какой-то высокий человек. Он выпрямился и бросился на Дикарей. Элен была и так напугана, но то, что началось, едва не лишило ее чувств. Человек, он показался ей огромным, бросал Дикарей наземь или ударял о скалы так, что те даже опомниться не успевали. Он дрался, как дикий, неукротимый в своем бешенстве зверь. Те из его противников, точнее, жертв, кто остался цел, поспешно обратились в бегство, но большинство в крови и без памяти валялось под скалой. Человек вдруг обернулся к ним, поднял вверх глаза и воздел руки жестом не то победы, не то приветствия. При свете луны и слабых лучей фар Элен заметила только, что у незнакомца длинные медные волосы.
      - Вам не следовало бы на это смотреть, - спохватился Леонард, обеспокоенный бледностью Элен, - идемте, я провожу вас.
      Сам он был невозмутим, и даже чуть-чуть заинтересован жутким зрелищем, которое только что видел.
      Элен плохо помнила, как они добрались до дома. Когда она, наконец, пришла в себя, то обнаружила, что стоит у крыльца, а Леонард осторожно поддерживает ее под руку.
      - Вот уж не думал, что вы так быстро очнетесь, - спокойно, но с усмешкой сказал он. - Ну что ж, браво. Если честно, у вас крепкие нервы. От той сцены и мне было не по себе.
      - Простите... - Элен медленно спустилась к озеру, присела на корточки и, зачерпнув воды - чистой, холодной, - умылась, чтобы ободриться.
      Вернувшись к крыльцу, она обнаружила, что потеряла ключ.
      - Не беда, - улыбнулся Леонард, - сейчас я открою. Не думал, что скалы могут притягивать металл. Будьте добры, сойдите с крыльца.
      Элен повиновалась. Вскоре едва различимый звук известил ее о том, что дверь открыта.
      - Спокойной ночи, - сказал Леонард.
      - Огромное спасибо, - ответила Элен. Когда Леонард уже повернулся, чтобы уйти, она тихо, почти про себя, спросила: - И все-таки, кто это был?..
      - Он. Еще раз - спокойной ночи, - и Леонард скрылся.
      ...Дикари давили и рвали георгины, но от этого резкий аромат все усиливался, и все громче звучала мелодия кармина, и цветов становилось все больше, и из них возникала скала, и под скалой стоял человек с воздетыми руками...

      Было уже около полудня, но погода все не налаживалась. Тусклое небо и тусклая вода наводили грусть. Элен читала. Изредка она прерывала чтение и посматривала в окно. Почему? Она сама не могла бы ответить на этот вопрос. Ей казалось, что Леонард еще появится. А может быть и нет. Она старалась не вспоминать прошлую ночь...
      Вот заскрипел песок перед домом. Леонард? Нет. Взад и вперед, то приближаясь к воде, то к лесу, расхаживал незнакомый ей человек. Кто это? И зачем, и откуда? Это начинало тревожить Элен, но она продолжила чтение. Потом не выдержала, отбросила книгу. Послышался чей-то раздраженный голос. Внизу. Человек исчез. Раздался негромкий стук.
      На сей раз появился Леонард.
      - Добрый день. Вы уже успокоились окончательно?
      - Да, конечно.
      Они сидели на веранде. Элен краем глаза наблюдала за тем, не появится ли тот. Одновременно она что-то говорила о диких.
      - Леонард, а кто это был здесь минут десять назад?
      Тот нахмурился:
      - Да, придется вам представить вашего спасителя.
      - Что?
      Леонард постучал по стеклу и сказал:
      - Войдите, Ричи.

      На веранде появился тот, кто только что был внизу. И почти мгновенно Элен узнала в нем вчерашнее чудовище.
      - Ричард Симоне, мой друг, - Леонард, прищурившись, смотрел на Элен, точно ждал ее реакции.
      Симоне молча уселся на низком табурете в темном углу веранды и затих. Элен смотрела на него и никак не могла избавиться от смешанного чувства отвращения и изумления. Ибо этот человек был безразличен и даже не смотрел на нее. Внешняя оболочка вчерашнего гнева - не более.
      Он был странен рядом с Леонардом, он, не имевший ни возраста, ни голоса. Все в нем было как-то болезненно нарушено, надломлено... Весь он был неверен и неестественен. Худой, он очень сутулился, и темные медные волосы, спадавшие на сведенные плечи, эту сутулость усиливали. Та же нарушенность и странность была в лице - напряженный крупный рот, тяжелый подбородок, длинный нос - и нарушаласьвысоким, крутым, как нависший шлем, лбом. Но самым странным были его глаза, с застывшим в них почти эпилептическим оцепенением. Мутноватый их взгляд не нравился Элен. Из-под тяжелых век без ресниц прозрачные серые глаза смотрели медленно и ощутимо, и в них - черными зрачками таилось нечто злобное.
      Прямо глядя в отсутствующее лицо Симоне, Элен машинально отвечала Леонарду об озере.
      И вдруг ей подумалось, что дружба чужда им, скорее, они - слуга и господин. Хотя повелительный тон Леонарда звучал иногда удивленным опасением... Он боялся Ричи.
      "Ле-о-нард... Ле-о-нард... Неужели он?.. Да... и их двое...", - она, уже поняв все, сопоставила слухи, легенды, заголовки статей...
      - Северн, вы надолго здесь? - отчетливо спросила она.
      Он рассмеялся:
      - Не имеет значения... Вы - умница, Лина... Ненавижу газетные штампы, но вспомню один... или два... Все эти "красивейший и наглейший авантюрист XX века, меняющий лица и занятия так же часто, как подданство и любовниц"... Чушь, верно? И шлейф убийств...
      Элен все же была ошеломлена, но открыто усмехнулась:
      - Не страшно. И от кого же вы сюда?
      - На сей раз ни от кого. Решил отдохнуть, так сказать... Послушайте, вы удивлены, но не испуганы, вы меня не боитесь. Давайте не будем менять наши отношения - я здесь всего на несколько дней и не оставлю следа в вашей памяти.
      Элен согласно кивнула. Она не чувствовала ничего особенного. Просто фат и болтун.
      - Если вы не возражаете, совершим завтра прогулку по озеру. Вот, собственно, и все... Да, вашим друзьям обо мне знать необязательно.
      - Что за вопрос! Они, конечно, не полиция, но...
      - Именно - "но!" - улыбнулся Северн. - До свидания. Ричи?
      Симоне поднялся, поклонился Элен и последовал за Северном.
      Элен попыталась сосредоточиться на происходящем, но ничего не выходило. В голове стоял какой-то туман. Элен отчетливо видела свой мозг, обтянутый шуршащей холодной тонкой паутиной... "Ситуация такова: я на озере одна, когда они приедут - не знаю, и тут Северн со своим действительно загадочным Ричи! Пусть будут в моей жизни - раз появились. Одной совсем неинтересно... Северн довольно симпатичен. Но Симоне... Бр-р, не могу отделаться!, - думала Элен. Она ощутила вдруг тоску и одиночество. Ей захотелось, чтобы Северн опять появился здесь и слушал бы ее скрипку. Но это было лишь на мгновение - затем Элен достала тетрадь и скрипку. Зеленый цвет. Вечная песня сосен на берегах озера. Неожиданно высокие, четкие хрустальные звуки. Зеленоватые глаза хищного красивого кота... Зеленоватый огонек в глазах Северна. И снова сосны...

      Элен прошла по росистой траве к перекрестку. Здесь сходились тропы леса и скал. Здесь она надеялась встретить Северна...
      ...Поросшие мхом скалы широкими ступенями стелились под ноги Северна... Он спускался, вскинув голову и щурясь от солнца. И его самоуверенный королевский вид был чужим, наглым вторжением. Симоне же появился как нечто неотделимое от озера, такое же мертвое и равнодушное, как камень, покрытый мхом.
      ...Элен предложила путь:
      - К Серпантину и вокруг озера. Устраивает?
      - Да, отлично. Ричи пойдет с нами, но он нем, как рыба, если я его порошу.
      Они вернулись на "лестницу" и отправились в путь по петляющей тропке. Постепенно Элен вывала его на разговор... Истории из жизни авантюристов...
      Он сам повернул разговор на своего спутника, и Элен оставалось назвать его имя.
      - Откуда у вас Симоне?
      - А, Ричи... Это целая история. Я нашел его в Квартале, в Драгоне. Знаете?
      - Да, - Элен чуть вздрогнула, вспомнив холодный ветер, метавшийся на корабельном кладбище, - она слышала этот ветер, возвращаясь вечером из училища. - Но зачем вы ходили в Квартал?
      - Нарочно. Мой прежний... э, э... телохранитель сбежал, а времени для поисков не было, - Северн улыбнулся. - Но согласитесь, второго Ричи нет. Ум, сила, верность - последнее я не встречал никогда.
      - А до Симоне?
      - Также из Драгона. Был профессиональным каскадером, но я уговорил его.
      - И он сбежал?
      - Да. Я был ошеломлен... Возможно, не понравилась плата... Или просто устал от неустроенности... Кроме того, он обожал свой мир, все эти студии, съемки... С Ричи мне, знаете ли, спокойно - прежние так часто продавались, а он... Ему это и в голову не придет... Неустойчивых я предпочитал убирать. Мысленно вы осыпаете меня нелестными эпитетами, да? Но я люблю идти если и не по неровной, то твердой дороге... Хм, вы вызвали меня на откровенность, - после небольшой паузы закончил он. - На этом можно сделать немалые успехи.
      "Он все время помнит о преследовании. В нем есть что-то больное..."
      Теперь Элен рассказывала Леонарду что-то о своем училище и о музыке. Но, как неотвязное видение, преследовало ее "кладбище кораблей". Неужели Симоне, такой странный, оттуда? Из этой грязи и нечистоты?

      Северн был не совсем верен истине, говоря о Симоне. Эту историю можно было бы выразить так: подобрал, повинуясь минутному порыву. А поводом для находки послужило преследовавшее неустойчивую душу Северна агасферово проклятие: "Встань и иди". Итак, Симоне. Откуда он?
      ...Таркáтский Квартал Драгона был бесконечен. От центра города и почти до порта, до корабельного кладбища - до гигантской ночлежки.
      Квартал - извилистые улочки, заплесневелые стены низеньких домов со слепыми окнами. Грязь и помои. Зачумленная земля - для обычного мира. Жизнь текла здесь, как течет вода - мертво и неровно. Люди, вернее, существа, населявшие Квартал, приходили и уходили, но чаще - растворялись в нем.
      Что их держало?.. Квартал был государством в городе, но государством без внутренних законов, а с внутренними закономерностями, государством потерянных и отчаявшихся. Законы Города, внешнего мира, как-то действовали на Квартал - здесь имели понятие о том, что и как наказывается снаружи. Полиция уже давно смирилась с существованием Квартала. Частые облавы на бродяг, преступников и торчков не помогали, оставалось только отгородить Квартал и наблюдать за ним. Круг замкнулся.
      И все в Квартале шло своим чередом. "Нищие нищенствуют, убийцы убивают, воры воруют". Люди в Квартале продавались так же просто - если не проще - как наркотики. И целые колонии летучими мышами шуршали ночью. Но день в Квартале почти не отличался от ночи. И бледные грибы, выросшие на слежавшихся слоях отбросов, родившиеся здесь и пришедшие извне - шлюхи совершали свой жуткий марш по мостовой, принося с собой вечерний сумрак в безвременье Квартала.
      Люди скорчивались здесь во тьме, им надо было что-то есть, чем-то жить - даже в Квартале. Да, жить даже в Квартале...
      ...Северн попал сюда не случайно: он подыскивал себе нового телохранителя, будучи в полной уверенности, что предыдущий, сбежав, выдал его полиции.
      Северн обшарил всю столицу и, с отчаяния, не зная, кого и где искать, отправился в Квартал, по привычке скрыв свой пронзительный взгляд темными очками. Тогда он еще не был так брезглив...
      ...Симоне жил в Квартале всегда. Жило его тело, но не душа... Сознание его почти не работало, он не помнил ничего, он был так далек от жизни вообще, что Квартал, где каждый жил для себя, был единственной средой его существования. Симоне не знал, что вокруг него, ему было совершенно не до этого, он был весь в себе, замкнутый и молчаливый, живущий в своем мире и равнодушный к чужому. Его мир, его видение, его мысль были реальны, а Квартал ему виделся сном. Он казался угрюмым и злобным внешне, но это была оболочка, хранившая в себе что-то иное, неведомое ему самому. Он блуждал по Кварталу в лабиринте самого себя или сидел в темноте, глядя перед собой, неподвижный и слепой. Он чувствовал и думал в себе слишком много, чтобы отвлечься, проснуться, выразить это.
      Но иногда, во время своего бесцельного движения, он выходил на улицу, разделявшую Город и Квартал. Он попадал всегда на один и тот же перекресток. И тут его память вспыхивала, оживала; он ощущал, как давят на него здания, как безразличны люди, идущие мимо. Симоне, незаметный никому, поднимал голову. Он видел, как далеко ввысь поднимается солнце, как недостижима чернота ночи. А он - внизу. Некоторое время он стоял так, потом опускал голову и шел - обратно...
      Был вечер. Уже много лет, для него - вечность, жил он в Квартале, не зная ничего другого. Сколько бы мерзости и грязи он не видел, он не ощущал и не впитывал ее.
      Был вечер. В темном углу бара, задымленного нечистыми дыханиями, на низком табурете согнулся человек с пустыми глазами. Это и был Симоне. В баре было почти пусто: несколько сонных безликих посетителей и усталая девка у стойки. Симоне же сидел так, что каждый подходивший к стойке неминуемо задел бы его. Ввалилась подвыпившая компания. Они заметили Симоне и, минуя его, били. Это было привычно и скучно для всех... И для Симоне - тоже. Он вздрагивал от каждого удара, но не приходил в себя.
      ...Уведя с собой девку, они ушли. Вошедший одновременно, но не вместе с ними, не замеченный никем Северн остался. Он стоял у дверей и в упор глядел на Симоне.
      Он видел, что один раз Симоне оттолкнул ударившего, качнувшись вперед. Наблюдатель заметил и искру, на секунду загоревшуюся в тусклых глазах Симоне.
      Леонард Северн обладал даром предвидения. Он сделал свой выбор: подошел к Симоне, положил руку ему на плечо и мягко, стараясь не нарушить его одиночество резкостью, сказал:
      - Пойдем.
      Симоне вопросительно, непонимающе и устало посмотрел на него. Однако когда Северн повторил, он встал и в растерянности последовал за чужим. Боли ему не причинили, и это было ново...
      Симоне ушел из Квартала вслед за чужим из Того Мира. Когда они вышли на перекресток, Северн обратился к Симоне:
      - Прощайтесь с Кварталом. Вы идете со мной.

      Северн решил отвести новый экземпляр к себе, в отель, и там разобраться - кто он и что может...
      Симоне довольно равнодушно оглядывался, пока они шли по улицам. Насторожился он лишь в отеле, хотя, вопреки ожиданиям Северна, насторожила его не новая обстановка, а сам Северн. Леонард усадил Ричи на диван и подумал, что нелишне будет закрыть дверь на ключ. Когда он вернулся в комнату, то, к своему изумлению, увидел, что Симоне без сознания лежит на полу, лицом в ковер. Леонард чертыхнулся, кое-как устроил Симоне на прежнем месте, с минуту, сощурившись, глядел на него. А затем осторожно поднял почти до плеча рукав черного, истрепанного почти в лохмотья джемпера. Ну, конечно! Проще и быть не могло - точки, следы уколов. Но мало, это еще хорошо... Придется излечивать.
      Северн быстро достал шприц, закусил губы и, морщась от напряжения, воткнул иглу. Через несколько минут Симоне открыл глаза. Леонард подождал немного, замтем спросил, держа Ричи за руку:
      - Это откуда?
      Симоне проследил его взгляд и, хрипло:
      - Не знаю... Может быть, я сам... Нет, не помню...
      Северн понял, что Симоне слишком слаб еще - и не ошибся. Три дня Ричи лежал пластом, почти не приходя в себя. Все это время Северн терпеливо ухаживал за ним. Но - ожидал. Наконец, Симоне более-менее оправился от шока...
      ...Из их первого долгого разговора Леонард уяснил для себя, что Симоне - человек необычный, и мысли у него странные... Впрочем, его умственные способности Северна не слишком интересовали. Однако скоро он ощутил, что Ричи беспомощен, имеет весьма смутное и беспорядочное представление о жизни и не выживет без покровителя.
      Как только Симоне отлежался настолько, что смог двигаться, Леонард вновь последовал агасферову проклятию и решил покинуть Тиранозаурос. Говорили, что он исчез в Штаты. Во всяком случае, с ним отправился его новый телохранитель...
      ...Чем больше Леонард узнавал Симоне, тем больше удивлялся ему. У Ричи была огромная сила воли, он фантастически быстро забыл о наркотиках; но это было равно безволию - все его силы, он сам целиком отдался во власть Северна. Северн же был осторожен с ним, обращаясь ласково, но не слишком фамильярно. Он стал для Симоне жизнью и богом.
      Симоне любил его фанатично и горячо. Но внешне он всегда был сдержан, только в глазах его Северн видел иногда что-то странное... Из горячей любви следовала ненависть к тем, кто мог причинить богу зло. Северн очень быстро, хитро понял это и сыграл на этом. Достаточно было сказать: этот человек - враг мой и, по малейшему намеку, Ричи убивал его, убивал легко и равнодушно, как казалось Северну. Но эта жуткая звериная ярость все еще жила в Симоне, вспыхивая неровно и неожиданно, как затухающие угли. И он делался беспощаден и страшен... Он был верным псом, которого можно натравить, который разорвет недруга в клочья и преданно взглянет на хозяина - понимающе и печально, как свойственно собакам - ожидая ласку и похвалу... И в таких случаях Северн был щедр на это. О, нет, он не был добр, Леонард Северн. Он был красив, обаятелен, умен - но не добр.
      Ему нужно было оружие: щит для отступления (и Ричи становился щитом, задерживаясь в бегстве, чтобы убить преследователей) или же - нож в спину (и Ричи делал это). Северн прославился своей наглостью к тем, кто тщился поймать его. Как-то, в Драгоне, он пригласил одного из азартных охотников на чашку кофе, много и любезно говорил, ничего не скрывая о себе. Но на улице, не успев сделать и двух шагов, охотник был сбит случайным автомобилем... Конечно же, случайным... Недолго жили те, с кем играл Северн, играл пьянея от удовольствия распоряжаться человеческой судьбой. А Ричи был исполнителен и методичен...
      Но он по-прежнему, в течение нескольких лет своей новой жизни оставался неизменно задумчив и погружен в себя. И не заметить его, а тем более - их двоих, было нельзя. Северн еще мог изобрести себе маску, но все его усилия сделать незаметным Симоне были тщетны. Ричи был слишком чужд всему, всем мирам, красивому и безобразному, в одинаковой мере. Даже Северн, хозяин, плохо знал его. Никогда ему не приходило в голову увидеть Ричи, понять его мысли и ощущения... Никогда... И до самого конца Северн не увидел в глазах Ричи усталость. Усталость и какую-то беззащитную сверхзащищенность...
      Леонард по временам испытывал легкое отвращение к Симоне. Приятно ли вам ласкать руки в шерсти любимой кошки, только что пожиравшей воробья? Впрочем, после одного случая Северн старался не думать об этом. Вообще, он не умел задумываться...
      Это было всего лишь одно из тех десятков убийств, о которых Северн не утруждал себя вспоминать. Он смутно восстанавливал в памяти свои спасения и решение предотвратить беспокойство, хлопоты и бегство...
      Утром, легким прозрачным утром над вздыхающим морем, Северн переговорил с незапомнившимся ему человеком и приказал Ричи понятное с полуслова. Ричи выполнил. Да, беспокойно зеленело море, а в роскошной белизне виллы нелепа, неуместна и грязна была смерть... И кровь.
      Северн испугался, увидев Ричи. У него были злобные, но бессильно-злобные костлявые руки с тонкими пальцами, и пальцы эти, как показалось Северну, были щупальца или паучьи ноги - оторви его, а он будет мертво шевелиться. А тогда осталось лишь туманное видение: удивительные яркие капли стекали и лениво разбивались на белом полу. Ричи ушел в ванную, налил в раковину воды и медленно, все это было неживое, медленное, опустил в нее руки. Он задумчиво наблюдал, как вода становилась дымчато-розовой... Водные блики пускали переливчатый свет на потолок, и эти рваные полосы света были как перебор струн арфы... А Симоне стряхивал капли с пальцев, потом неторопливо погружал в кровавую воду. Движения были заторможены, пальцы шевелились, как будто не принадлежали ему; Симоне смотрел на свои руки невидящим остекленелым взглядом, расширенные его глаза не выражали ничего, они были пусты. Поначалу Северн подумал, что Ричи не может опомниться. Но это было не так. По-видимому, прохладное прикосновение воды, розовые волны, делавшиеся все более прозрачными, доставляли Ричи наслаждение.
      Северн содрогнулся. Вид этой черной фигуры - Ричи всегда был в черном, а Северн - в белом, и в этом виделось значение - как-то подействовал на Леонарда.
      Симоне сознает, что делает, но он защищен любовью к нему, Северну... И убийство ради него - для Симоне не убийство.

      С тех пор пять лет они были вместе, и пять лет Симоне спасал Леонарда.
      Все это время никто не знал ничего о Симоне. Его видели с Северном, но не замечали его. Он был окутан неизвестностью своей, как плащом из куска ночи. Можно сказать, что и Северн кутался в плащ - ярко-солнечный, но запятнанный и изношенный покров авантюриста.
      ...Ничего этого Элен не знала. Северн неохотно говорил ей о Ричи, и видя Симоне лишь внешне, она не могла заставить себя считать Ричи человеком...
      ...Прогулка их закончилась у темного валуна, покрытого мокрым густым мхом, уткнувшегося в землю, словно стараясь исчезнуть в ней. Северн остановился, достал темные очки и, вертя их в руке, просительно сказал:
      - Лина, я вам очень благодарен за озеро, но у меня есть еще небольшая просьба. Важное дело в Гринтауне, а Ричи я взять не могу...
      Элен нахмурилась, и Северн поспешно добавил:
      - Я вас очень понимаю, он может показаться... э, э... душевнобольным, но это не так... Просто у него странный характер... Словом, не бойтесь его. Он не будет вам мешать.
      - Хорошо, - уже без колебаний кивнула Элен.
      Северн просиял.
      - Ричи! Идите-ка сюда!
      Симоне подошел ближе, без любопытства глядя на Элен.
      - Вы побудете у Элен до вечера. А я немного попорхаю над этими чудесными скалами, - тут Леонард помахал им рукой и пошел по тропинке в лес.
      Элен, не обернувшись на Ричи, направилась в сторону дома. Мелкие камешки тихо щелкали у нее под ногами. Она была уверена, что Симоне идет за ней, однако он нагнал ее только после оклика. А до этого он провожал взглядом Северна.
      - Он не сказал, когда вернется? - вдруг спросил Симоне. Голос у него был низкий, глухой и какой-то неестественно ровный.
      - Нет, - говоря это, Элен неожиданно ощутила ожидание: вернись... вернись...
      На веранде Симоне уселся вполоборота к окну, и зажженная Элен лампа еще больше погрузила его в темноту.
      ...Гриф - как напряженная птичья шея. Смычок - легок...
      - Вы будете играть? - послышалось из-за угла.
      Элен не ответила. Она исчезала, сознание ее таяло вдали, сливаясь со скрипкой. Она не импровизировала сейчас, скрипка пела "Кампанеллу" Паганини...
      ...Когда она кончила, Симоне все также сидел, упершись лбом в стекло. Потом он повернулся. На стекле, в том месте, где только что было его лицо, остался влажный след, окруженный легким туманом. Некоторое время Симоне молчал. Это была первая нежность, первая греза, первая музыка в его жизни. Потом - вполголоса:
      - Что это?
      Элен все смотрела на стекло, на плачущий туман.
      - Музыка, - просто ответила она. Тогда Ричи встал и осторожно, как живое существо, взял в руки скрипку, взял, как засушенный хрупкий лепесток, и удивленно смотрел на нее. Тронул струны, колки, темный гриф, словно не понимая, это ли издавало те звуки, превратившие его дремавшую душу в костер. Он вопросительно взглянул на Элен. Та молчала.
      - Сыграйте еще, - тихо попросил он.
      И Элен продолжила, но уже свое. Сильные, чистые, светлые звуки сплетались в нехитрую, но красивую мелодию легкого ветра и плывущих облаков.
      - Вы играете голубой?
      Элен, изумленная, смотрела на Симоне. Она придумала голубой только сейчас, только пробуя. Как, как он понял?!
      - Странно, - пробормотал Симоне.
      - Что?
      - Так, подумалось... Я не хотел доверять вам, пока не знал, что вы это можете... - глядя прямо ей в глаза, медленно говорил Симоне. - Я всегда думал, что знаю одного Леонарда... Но у вас в руках все, что есть в этом мире... Просто этой палочкой с конским волосом так... нельзя... это душа в струнах.
      Он говорил бессвязно и тихо, голос его дрожал.
      Потом он зашептал:
      - Я видел утром мох на скалах, белый мох... Но ведь и белый можно так, да?
      - Попробую, - задумчиво сказала Элен. - Симоне, вы придете послушать?
      - Да...
      В этот момент дверь открылась, и Северн, веселый и злой, появился на пороге.
      - Попорхал, - объявил он, разрушив шепчущую тишину. - И не без результатов. Кстати, к двери была приколота телеграмма, - он протянул бумажку Элен. Та прочла и покачала головой.
      - Что ж, совсем плохо? - спросил Северн.
      - Нет-нет, - грустно улыбнулась Элен. - Это от моих друзей. Они не появятся здесь, совсем не приедут... Город держит их.
      Элен заметила, что по красивому лицу Северна прошла дурная судорога, на мгновение изуродовав его лицо.
      - Они предлагают мне побыть здесь еще - по моему желанию, - закончила девушка.
      - Неужели вы останетесь? - недоверчиво фыркнул Северн.
      - О, да, пожалуй, - Элен сказала это слишком поспешно.
      - Озеро, одиночество и прочее вам по душе? Или, может быть, мы с Ричи?
      - Не надо смеяться, - спокойно отвечала Элен, не желая поддерживать пустой разговор...
      - Приходите, Симоне, - сказала она, прощаясь.
      Леонард и Ричи шли по тропинке вдоль берега. Была уже ночь. Чернели тени от сосен, бледная молочная луна круглилась в спящей вышине.
      - Ричи, я минут пять стоял у окна. И видел вас.
      - И что? - хмуро и вяло Симоне покосился на Леонарда.
      - Вы распустились, расслабились, вот так-то... Пора нам перебираться.
      Ричи не откликнулся, шагал, сунув руки в карманы куртки. Но Леонард чувствовал, что тема разговора ему не безразлична. Наконец Ричи проронил:
      - Не думаю, что перебираться необходимо.

      Симоне пришел. Он долго слушал белый цвет, затем - серый. Потом они разговаривали. Элен понемногу начинала понимать, с кем имеет дело. Ей было странно. Симоне был настолько открыт и доверчив с ней теперь, как до этого - угрюм и чужд. Он рассказывал ей о Квартале, но, заметив, что Элен неприятна эта тема, быстро прервал себя... Однако Элен узнавала не только его, но и Леонарда, ведь и рассказы Ричи были преимущественно о нем. И Элен поняла эту невероятную любовь. Имя Леонарда Симоне произносил, как имя своего божества... Свет исходил от Северна, но что было его источником, Симоне не знал... А Элен казалась ему еще непонятнее. Но он чувствовал, что она была близка ему, и это было другое, огромное, потрясавшее его, как тогда вскрики струн в "Кампанелле". Впрочем, и в этом чувстве Ричи бессознательно сдерживал себя. Только когда Элен играла, он отчетливо слышал неровное биение собственного сердца, глядя на серебристые нити струн и затуманенное звуком лицо Элен...
      Когда Симоне ушел, Элен надолго задумалась. Душа Симоне подобна цветку, замороженному в куске льда. Лед этот Элен держала в ладонях, он таял и цветок оживал, делаясь все более прекрасным... Она насторожена была еще к Ричи, но уже по-другому: он менялся у нее на глазах, души их соприкасались, и в этом было нечто непонятное... А затем она снова вспомнила Северна: странно, когда его нет, ей тоскливо и дурно, а появись он здесь - будет жутковато и неуютно от его острого взгляда. Леонард был неприятен ей, но как трудно оказалось отвлечься от мыслей о нем...
      ...Может быть, поэтому и потянуло ее опять на берег, к валуну. Успокоиться там, успокоиться и подумать. Элен шла почти по воде - лес здесь начинался у берега - сосны, камни и высокая седая трава... Ей виделась там чья-то тень, тень, которую она ждала, но чья? Симоне? Леонарда?
      Однако стоявший у мшистой глыбы человек так легко насвистывал замысловатую мелодию, так небрежно похлопывал в такт по камню, что Элен поняла - он пришел только что. И, не в силах смириться с тишиной озера, ненавидя молчание, ожидая чего-то, он отвлекает себя... Элен знала, он не видит ее, и без боязни наблюдала. А он ждал так, как мог бы ждать где-нибудь в городе, на перекрестке всех улиц - поглядывая на часы, перекладывая из руки в руку бумажный пакет и посвистывая. Лицо его показалось знакомым Элен, и внезапно передернувшись ее тот, неведомый страх был вызван именно этим усилием вспомнить примелькавшиеся, чем-то привлекательные черты, что давно вытеснены из памяти, как ненужный хлам детства.
      Широковатое немного, добродушное лицо знающего свою хватку бульдога, покрытое темным загаром. Только серые глаза очень светлы, внимательны и как-то неуместны своей живостью. Жесткий рот, всклокоченные каштановые волосы... Это лицо не изуродовали бы никакие шрамы - оно было от природы готово к сумрачной ухмылке... Оно могло мелькнуть в популярном комиксе или фильме - злодей, гангстер, ковбой, везде попадающий на глаза...
      Возможно, Элен и вспомнила бы его, но этому помешало неожиданное появление Северна. Увидев невысокую крепкую фигуру возле валуна, он отшатнулся, но это был и испуг, и предупреждение - так кобра делает предваряющий укус бросок. Северн приблизился и, хмурясь, сказал:
      - Будь проклят тот ветер, который вас сюда занес. Что вам понадобилось, Ирвинг?
      Названный Ирвингом широко улыбнулся:
      - Зачем же так сразу, сир? Я соскучился, только и всего. И потом, меня не ветром сюда занесло, я прибыл по восхитительной пыльной дорожке из местного болота. Да вот и доказательство, - он извлек из пакета четыре трубочки мороженого, держа их, как букет цветов и улыбаясь. Зубы у него были редкие, крупные, но в улыбке было что-то детское и очень обаятельное, как у человека, привыкшего покорять.
      Элен ощутила враждебность их встречи и, подумав мельком о своей неуместности, подошла к ним.
      Собеседники обернулись. Северн был раздосадован, второй протянул Элен руку жестом приглашения.
      - Это Элен, - поясняюще сказал Северн, заключая в ее имя какой-то особый смысл. - Ну, а вас, Ирвинг, не узнать трудно.
      - Ирвинг Мейсон, - последовал шутливый поклон, немного нарочитый, как и все его движения. - Сир, к вашему сведению, я нес сюда эти сладости, чтобы вы изволили их поглотить.
      Леонард раздраженно повел плечом, не желая поддерживать игру. Элен между тем внимательно посмотрела на Мейсона, вспомнив в нем предмет бесконечных училищных разговоров. Для нее же он на протяжении нескольких лет был гораздо бóльшим - тем тайным грустным желанием, которое живет своей несбыточностью: один на один в кинозале... один на один с вырезкой из журнала. Мейсон, неизменный герой боевиков, актер и каскадер, возникший на изменчивом небосклоне пять лет назад после долгого перерыва... Бывший телохранитель Северна. Элен никогда не пришло бы в голову, что Мейсон мог быть им...
      Ирвинг непринужденно болтал, рассказывая всякие басни, обращаясь к хмурому Северну, недовольному веселым голосом призрака из прошлого. Элен заметила, что оба не видят ее (или делают вид?). Ей стало неловко мешать им выяснять отношения: пусть даже и поцапаются, только надо уйти. Взять скрипку, забраться на скалы и играть, играть, так, чтобы ветер пел вместе с тобой...
      Она оставила их, но дальнейший разговор мог бы заинтересовать ее - не темой, но притворством... Мейсон минуту смотрел вслед Элен, затем вздохнул и с явным неудовольствием повернулся к Леонарду.
      - Так что вам здесь надо? Подышать свежим воздухом и полюбоваться на дорогого хозяина? - едко спросил Леонард.
      - Ничуть, - серьезно ответил Мейсон. - Вы же прекрасно знаете, что я вас терпеть не могу. И добром бы сюда не заявился, милый мой.
      - Ах, вас прислали? И кто же, позвольте узнать? Полиция? - тон Северна оставался такимже насмешливым, но в выраженииего глаз было что-то, заставившее Мейсона поморщиться:
      - Э-э, Лео, да вы становитесь все трусливее и трусливее. Если так дальше пойдет, то вы попросту свихнетесь. Ха! А ведь вам пойдет смирительная рубашка?..
      Северн процедил:
      - Это всего лишь осторожность, о которой вы никогда представления не имели.
      Мейсон хотел было продолжать в том же, пресекающем всякую серьезность, тоне, но ему этого сделать не удалось. Из леса, из темных стволов сосен почти бесшумно появился Симоне. Он быстро вскинул глаза на Леонарда, потом внимательно и грустно взглянул на Мейсона и проговорил:
      - Леонард, она ушла... туда, на скалы.
      - Ну и что? - резко, сухо рассмеялся Северн. - Я не собираюсь везде сопровождать ее. Идите, идите, Ричи.
      Симоне исчез. Мейсон, сдвинув брови, глядел на Северна тяжело и удивленно. Заговорилон уже совсем в другом тоне, тихо и расстроено.
      - И это моя замена, то бишь ваш новый подопечный? Так сказать, очередная жертва короля авантюристов? У вас странный вкус, Лео.
      - Почему же жертва... Никто его не принуждал, - снисходительно возразил Северн.
      - И сколько он получает? - равнодушно, как неизбежный вопрос, сказал Ирвинг, в силу своих занятий давно уже не ценивший деньги.
      Леонард изобразил своими длинными пальцами нечто вроде нуля.
      - Как? Он...
      - Он не получает ничего, - Северн слегка наклонился к Мейсону и со смешком продолжал:
      - Этот ребенок, выкопанный в Квартале, влюбился в меня и делает все, не требуя ничего. Ему хватает доброго слова или просто взгляда в его сторону. И абсолютно предан.
      - Хорошо устроились. Да ведь с ним скучно в такой глуши, - Ирвинг понемногуобрел прежний жизнерадостный вид, не желая выдавать себя Северну. - Может быть, общаетесь с этой девочкой?
      Северн кивнул.
      - А вы подлец, - заметил Ирвинг, словно констатируя нечто непреложное, как смена дня и ночи.
      Северн хмыкнул: для него это не новость. Ирвинг не первый, кто это сообщает.
      - И все же вам должно быть стыдно. Она смотрит на вас влюбленными глазами, а вы даже слова ей не скажете?
      - Влюбленными? Боже, да я и не думал... Какая неприятность... Положительно, это не к добру, - протянул Северн.
      Он расстроился и машинально перешел на неприятные Мейсону вопросы:
      - Мейсон, скажите мне, наконец, зачем явились?
      - Посмотреть положение дел и мою замену, - ничуть не удивившись, Мейсон испытующе смотрел теперь на встревоженного Леонарда.
      - Так слушайте, спятили вы, что ли? Наведете на меня какой-нибудь хвост. Знаете, чем это грозит и мне, и... и вам тоже? - нервно воскликнул Северн.
      - Полицию? Хвост? Кому я нужен! - переспросил Ирвинг.
      - Да вы тут совсем не причем! Это коснется меня, понимаете? Так что уж лучше вам... - он оборвал себя, заметив легкое движение Мейсона.
      Ирвинг, успокоенный паузой, не прощаясь, пошел прочь. На этом и кончился бы разговор двух различных, чужих друг другу людей, полный лжи и настороженности, но что-то, касание, дрожь, заставило Ирвинга оглянуться, и он увидел... Возле валуна стояли Леонард и Симоне. И в провожающем взгляде Северна Ирвинг прочел такую яростную, дикую, полную страха злобу, что ему подумалось: вот ядовитая змея и, беги-не-беги, укус ее неизбежен...
      Вечерело. Мейсон все еще сидел на берегу: охваченный странным блаженством оцепенения, он не сделал и пятидесяти шагов. Все молчало вокруг него: лес, скалы, трава... Это была тишина, которую ему никогда не приходилось слышать. Да и не любил он тишину...
      "Хорошо размышлять в такой обстановке - мысли будут четкими, ясными", - решил он. Как-то до неприятного быстро вспомнилась злоба, промелькнувшая в глазах Северна. И тотчас мурашками по спине пробежало: а ведь Северн убьет его! Ирвинг вскочил и заходил взад-вперед, срывая сухие стебли и ломая, крутя их в пальцах.
      "Ну да, убьет... Он в самом деле сумасшедший... У него эта... эта мания преследования... У него безумные глаза... Он... забрал себе в голову, что за мной следят, даже неважно, кто следит; он боится меня, боится жутко..." - так думал Мейсон, ощущая, как мысли его прыгают, как дурнота кружит голову. И вот его опять пронизала дрожь: да-да, так все и будет, именно так - Северн не даст ему уйти с озера, уничтожит его, легко и спокойно, как всегда уничтожал мешавших ему.
      Мейсон опустился на землю, прислонился к острому ребру каменного обломка и закрыл глаза. И подумал: вот... он... убьет меня - и что? Я умру! Я не буду чувствовать этот камень, не смогу говорить и слышать, скользну в холодную неизвестность!
      Он содрогнулся - он вдруг понял, что такое смерть, понял не раздумчиво, рассуждая о бытие и небытие, а ясно, физически, телом, в мгновение.
      Боже, какой кошмар! И это неизбежно... Но неужели нет выхода? Он огляделся... Скалы, казалось, соприкоснулись своими могучими острыми плечами, угрюмо сдвинулись сосны - нет пути. Вода озера застыла холодной слюдой - нет пути... Небо пеленой спустилось на озеро - нет пути... Значит, это неизбежно, значит, он умрет по прихоти больной мысли Северна? Ведь если бы не эта угроза, эта сила, смерть-Симоне, можно было бы исчезнуть, уйти, раствориться в озере, улететь вместе с пеной облаков. Но - Симоне. Это имя звучало как смертный приговор. Симоне закрывал выход. Симоне - крепостной стеной окружил он озеро, он везде...
      Нет!!!
      Мейсон не в силах был ощущать, что сам сходит с ума, воображая дикие видения, что мысли его отравлены безудержным животным страхом. Он смирился и ничего уже не мог - не пытался спастись... Не пытался оттолкнуть страх...
      ...Он с трудом разлепил веки, тяжелые, словно после глубокого сна. Он пробыл на берегу всю ночь. Рождался рассвет. Нежно и робко-розово было небо, розоватые тени ложились на траву и песок, даже металл озера чуть смягчился этим розовым светом. Стволы сосен от темного янтаря переплавились почти в алый. Но Мейсону во всем этом, свежем и нежном, столь редком для озера по чистоте утра, виделась только кровь, его кровь. Она была водой озера и мелкой волной набегала на берег, она была в кронах сосен и на мшистых камнях.
      Он очнулся. От озера к нему легко, словно не касаясь травы, шла девушка со скрипичным футляром. Ирвинг узнал ее и глухо застонал.
      Вот и она тоже! Северн очаровал ее, но так же легко он и погубит ее - сумасшедствие ли, смерть ли, горе ли...
      - Что с вами? - испуганно спросила Элен, - лицо у вас белое, как саван.
      Сравнение это царапнуло по сердцу Мейсона.
      - Вы... вы стонете. Что случилось, и почему вы здесь сейчас?
      - Я не уходил со вчерашнего вечера, не хотелось... Боже упаси, вам послышалось, что-то не помню, умею ли я стонать, - стараясь говорить ровно, произнес Ирвинг.
      - Зачем вы меня обманываете... я, вероятно, навязчива, но вам больно? - она сочувственно смотрела на него...
      Мейсон встал, чуть пошатываясь, Выпрямился с трудом и держался за камень.
      - Мне страшно, - не глядя на Элен, произнес он.
      - Я... я не понимаю... Вы не поладили с ним, да?
      - Да... Я не поладил с ним, и это дурно для всех, - негромко, вслушиваясь в свой больной голос, сказал Ирвинг. Вдруг что-то блеснуло в его сознании... Как просто...
      - Элен, как уйти отсюда?
      - Либо через городок, либо вверх, по Серпантину... Видите, проход справа от скалы, похожей на птичью голову? - Элен медленно говорила, ей очень не хотелось так быстро расставаться с Ирвингом.
      - Элен! Где вы? - раздался невдалеке голос Северна, веселый, спокойный голос.
      - Сейчас я вернусь, Лео, минуту! - откликнулась она и хотела было что-то сказать Ирвингу, приблизив к нему свое лицо с выражением почти нежным и легким, но Северн вновь позвал ее. Она взглянула на Мейсона - его глаза были пусты и равнодушны, лицо напряжено в усилии улыбки.
      - Идите же, - проговорил он. Элен, то и дело оборачиваясь, удалилась. Мейсон вздохнул и подумал: "Я чуть было не увлекся..."
      Услышав шорох сзади, он обернулся резко, будто на удар. Перед ним стоял Симоне.
      - Иду, - вдруг успокоившись, кивнул ему Ирвинг и первым вошел в густое сплетение сосновых ветвей.
      Они шли очень долго - так показалось Мейсону. В начале их пути Симоне словно догадался, что на каждый шаг у Ирвинга сердце падает, что он ждет удара - и Симоне пошел впереди. Они петляли почти в полной темноте, сосны здесь росли густо, запах смолы был одуряющим. За это время ужас Мейсона затих, и он покорно следовал за Ричи, обдумывая, как его убьют. Наконец - но очень неожиданно для Мейсона - они выбрались из чащи и оказались на тропинке, ведущей меж скал все выше и выше над озером. Ирвинг оглянулся, полянка с валуном была далеко внизу; там, на берегу, он различил две крохотрые фигурки - Элен и Северн.
      Симоне между тем прислонился к скале и с совершенным безразличием обрывал с нее кусочки желтого мха. Это безразличие разозлило Ирвинга.
      - Это Северн приказал вам так плутать и заметать следы? Тогда надо было завязать мне глаза... Вы слышите, марионетка?
      Симоне будто только что заметил его и Мейсону почудилась насмешка в его глазах. Оскорбления Ричи не заметил.
      - Послушайте, ваш хозяин не говорил вам, кем я был для него лет пять тому назад? - уже раздраженный молчанием, продолжал Мейсон.
      - Нет, он сказал только, что знал вас и что вы изменились, - равнодушно ответил Ричи.
      - Слава Богу, заговорил! - фыркнул Мейсон. - Ну так слушайте. Пять лет назад я был его телохранителем как вы, но не за ласку, а за деньги. Так что вы сейчас собираетесь отправить на тот свет вашего предшественника. Это не наводит вас на мысль, что, возможно, очень скоро, следующий произведет то же с вами, а?
      Ричи вдруг дернулся и как-то непонятно взглянул на Мейсона - так смотрят больные вспугнутые птицы. Но ответ все же последовал:
      - Этого не будет. Все дело именно в том, что те, как вы, служили ему именно из-за денег. Я - нет, поэтому я останусь с ним. Он любит меня.
      - Любит?! Да он не способен ни на какие чувства, он пуст и холоден; вы поклоняетесь глыбе льда, Симоне! Нет, более того, чудовищу, - Ирвинг неожиданно для себя почувствовал острое желание отнять Ричи у Северна и загорячился.
      - Вы понимаете, Северн - чудовище, дьявол, грязь! Вы тратите себя напрасно! Вы для него - удобное оружие, которое не требует даже чистки и смазки. Он может выбросить вас из своей жизни, если вы не понадобитесь ему, как бумажную салфетку! Понимаете?
      - Нет. Этого не будет, - спокойно возразил Симоне. - Вы черните его имя, если не он... Не говорите так, нет, я не поверю вам... Я люблю его таким, какой он есть. Я верю только ему! Неужели вам доставляет удовольствие, когда еще у одного отнимают веру? Любую веру, любую!
      - Таким, каков он есть? С недостатками? А если это пороки, гнусные пороки? Я знаю Северна, вы - нет! - Мейсон почти не слушал Симоне, он хотел только одного - заставить загореться эти грустные глаза ненавистью к собственному врагу.
      Но голос Симоне был холоден и тверд; он смотрел сквозь Ирвинга, видя лишь Северна, лишь его...
      - Нет. Он чист. Чище всех существующих в мире. Он взял меня из тьмы, он - свет. Не надо убеждать меня в обратном, не надо рвать мне душу!
      - Чист? - Мейсон расхохотался. - Знаете его славу? Это сейчас он сияет, а до этого? Хватит и того, что вначале он был просто наемным убийцей, вероятно, пришедшим из Квартала. Не верите все еще?
      - Нет, - резко произнес Ричи.
      - Нет? Что ж, дальше. Он убивал. Сначала своими руками, потом чужими. Он обманывал. О! Он - великий магистр обманных сетей... Его свет? Ах, это его красота. Да, он ослепил вас, но вы не единственный. Сколько людей он погубил, сколько женщин умерли по его вине... И чаще всего он убивает так, от нечего делать... Эта девушка... О, вот вы и вспомнили, вот вы и задеты! Она уже очарована. Она не живая. Но была ли у него причина? Нет.
      Симоне и вправду пошевелился. Он не видел ничего между Элен и Северном, и ничего не сказал бы, заметив что-то. А этот странный и Элен приплел сюда. Зачем, зачем это? Несовместимы эти грязные слова с Северном, и нельзя верить Мейсону. Нельзя. А Ирвинг как-то сник и совсем тихо закончил:
      - Вот так. И почему, кстати, убивают меня? Из прихоти. Он болен своим страхом, он подозревает всех и вся, он не человек уже... Из-за этого умру я!
      - Но... но он не приказывал, а я не намерен убивать вас, - с тихим удивлением сказал Симоне.
      И сразу пришла тьма.

      - Не думал вас убивать, - повторил Симоне, и Ирвинг Мейсон очнулся. Его сковала невероятная слабость.
      - Как?
      - Он приказал довести вас до Кукушкина Горла. Уходите с озера, сказал он. Это все.
      - Мне говорили - Серпантин, - базразлично пробормотал Ирвинг.
      - Одно и то же, - невыразительно отозвался Симоне.
      Холод и влага, копившиеся в небе с утра, превратились в легкий шелестящий и даже чуть ласковый дождь. Небо надозером не изменило свой цвет, и солнце поднялось, подсвечивая дождь, превращая его капли в сияющие мелкие кристаллы.
      - Идите, дождь может размыть тропинки - станет скользко, трудно.
      - Трудно? Мне? - Ирвинг, сам того не замечая, не пережив еще свое спасение, по инерции вернулся к привычным его голосу интонациям и словам. - Да я же профессиональный трюкач!
      - Как хотите, - с этими словами Симоне сделал шаг прочь. Но окрик Мейсона "Подождите!" остановил его. Он ждал.
      - Я думаю, мы не встретимся больше, потому и спрашиваю. Симоне, кого из них вы любите более?
      Симоне сосредоточенно рвал мох, но в каждом его движении была растерянность:
      - Не знаю. Это совсем разное...
      - Ну, хорошо. Тогда прощайте... И, Ричи, когда-нибудь вы вспомните меня. Боюсь, что скоро.
      Симоне все еще стоял у скалы, следя за тем, как Мейсон уверенно шагает по крутой тропинке, раздвигая тонкие ветви кустов и изредка цепляясь за выступы скал. Потом Симоне посмотрел на рану вырванного мха,жалко черневшую на скале и неторопливо пошел вниз к озеру, подставляя лицо дождю.

      Едва зашуршали первые капли, Северн предложил вернуться. Элен согласилась, решив впустить дождь в домик, открыв окна. Она любила дождь. В Драгоне ей была приятна и пропахшая бензиновой гарью едва заметная морось, и сильные, бешенные летние ливни, в одночасье убивавшие пыльный ветер. Здесь, на озере, она тоже полюбила дождь - как часть озера.
      - Здесь не теплее, - заметил Северн, устраиваясь в кресле. - Впрочем, не важно. Не будете играть?
      - Нет, пусть будет тишина, - и вдруг Элен вспомнила о Мейсоне.
      - Лео, а что произошло с вашим приятелем? С Ирвингом? я нашла его на берегу, он трясся и, кажется, едва держался на ногах от лихорадки.
      - С Мейсоном? - Северн щелкнул пальцами. - Пустяки, нервное, не стоит внимания.
      В эту минуту сквозь приоткрытое окно на фоне тихого дождя фальшивым аккордом раздался грохот, тысячекратно усиленный эхом.
      - Что это? - прислушалась Элен.
      - Обвал... Кукушкино Горло, - негромко ответил вошедший Симоне.
      Элен едва не вскрикнула от ужаса. Кукушкино Горло был глубокий провал, пропасть, напоминавшая жадно разинутый клюв кукушонка. В этом клюве будто застрял плоский обломок скалы, нечто вроде моста. Ловушка, хитрость преисподней - камень держался на честном слове, он мог рухнуть от малейшего прикосновения. Однако Горло было на пути с озера, гораздо ближе, чем Серпантин. Об этой ловушке Северн узнал от Элен только вчера; Элен не подозревала, что Северн отправил Ирвинга именно туда, велев Симоне не отвечать об убийстве и отпустить Ирвинга в последнюю минуту. Северн с удовольствием давней неприязни представлял, как уверенно Мейсон будет идти по сказал и, насвистывая, ступит на мост...
      Элен не знала. Она с изумлением смотрела на Северна. Тот побледнел, застонал и спрятал лицо в ладонях.
      - Мейсон погиб, - глухо сказал он. Обморочная тишина звенела под потолком веранды назойливой мухой. Симоне стоял в дверях и непроницаемое его лицо ничего не говорило Элен. Однако он и внутренне ни на мгновение не сомневался в том, что Северн был прав: в сумасшествии Ирвинга и закономерности его гибели.
      Северн выпрямился, вскочил и почти в истерике, дрожащим голосом обратился к Элен:
      - Вы верите в рок? Нет? А я вот, черт возьми, начинаю верить! Я надеялся, как я надеялся до последней минуты - и все обернулось против меня! Понимаете, Лина, я давно хотел исчезнуть и кончить со всей этой мерзостью, я хотел побыть здесь, чтобы не искали меня, а потом... Ведь можно иногда изменить все и начать с начала? Хорошо, я скрылся, порвав с прежним... Я почти обрел спокойствие и уверенность в будущем - вы и Ричи так лечили меня! Я начал забывать то, что хотел изгнать из себя! Но мое прошлое нагнало меня и здесь! Это Мейсон, он тянул, как на магните, все остальное... Что я могу сделать? Что? Право, я не хотел убивать его, мой план был более, чем милосерден: запугать и заставить уйти, чтобы не пятнать себя. Это как в шахматы - выбираешь наугад, черные или белые... Я молил Бога, чтобы он перепутал тропинки и миновал этот треклятый мост... А озеро сыграло со мной злую шутку - и я поневоле возвращаюсь к прежней жизни. Неужели нет спасения? - эти последние слова он почти простонал. Элен, испуганная взрывом, ждала минуты, чтобы успокоить его. Она положила руки ему на плечи, смотрела на него и умоляюще говорила теперь:
      - О, я знаю, слова не утешают, Леонард... Не думайте только, что все кончено... Зачем я говорю это? Просто, чтобы говорить... Он погиб, ваш злой гений - вы свободны теперь, нить оборвана, вы исчезли для всех, Лео... Зачем же так?
      Это было почти объятие, и Симоне бесстрастно смотрел на посветлевшее печалью и жалостью лицо Элен, на горестного Леонарда. Так страые часы молча наблюдают жизнь многих и многих поколений. Леонард тихо вздохнул:
      - Я пойду. Мне надо побыть одному, просто поброжу... Простите, Лина, но не трогайте меня... Мне легче пережить одному... Слишком тяжело.
      После того, как он ушел, Элен и Симоне долго сидели молча.
      - Что вы об этом думаете, Ричи? - заговорила Элен, не найдя другого начала, зная, что Симоне поймет.
      Симоне уселся на место Северна и, словно сам с собой:
      - Я не знаю. Мне плохо оттого, что плохо ему. Мне жаль Мейсона, даже безумного. Внезапная смерть - ужасна... Я не хочу об этом думать, я начинаю сомневаться...
      - В чем?
      - Трудно объяснить... В себе... пожалуй... Нет, поиграйте лучше, Элен, я очень хочу слушать...
      Элен достала скрипку. Первые звуки были тихи и осторожны - она только начинала вслушиваться и выбирать настроение. Но вскоре скрипка запела увереннее. Это была мелодия нежная, глубокая и прекрасная, но с нотками грустного сомнения...
      - Это все то же. Я об этом думаю, - сумрачно сказал Симоне. - И вас не отпускает... Это синий?
      - Да, - и Элен продолжала. Теперь в музыке появились новые интонации, что-то отдаленно напоминающее мелодию молитвы, сменившуюся затем стонами ужаса и тоски...
      ...Эта мелодия долго преследовала Симоне, весь день и вечер. Когда стемнело, он вернулся в "Логово", как называл Северн их пристанище, далеко стоявшее от дома Элен. Первое, что услышал Симоне, было посвистывание. Легкомысленный мотивчик и веселое, чуть надменное лицо Северна совсем не соответствовало тому отчаянию, в котором он покинул Элен утром.
      - Где вас носило, Ричи? Составьте мне, наконец, компанию, я весь день провел отшельником, разыгрывая муки совести для нашей наивной скрипачки... Черт, терпеть не могу одиночество!
      Симоне никогда не был особенно разговорчив, но в этот вечер он молчал, пряча глаза, предоставив Северну рассуждать и иронизировать в свое удовольствие.
      - Так вы сидели там и наслаждались музыкой, да?.. И что же все-таки вас туда привлекает, скрипка или ее хозяйка? Послушайте, Ричи, а может быть, вы влюблены? Молчите?
      Симоне наблюдал за Леонардом, не находя особого удовольствия выслушивать его. Вскоре Ричард погрузился в собственные размышления. Он чувствовал к Северну какую-то легкую неприязнь, старался отогнать - не получалось. Что-то мешало верить в бога как прежде, но что, Симоне понять не мог, только чувствовал где-то в подсознании.
      Северн расхаживал по комнате, стараясь согреться (помещение было ветхое, и сквозняки буквально прошивали его). Наконец, он не выдержал и предложил:
      - Ричи, у меня гениальная идея! Давайте переночуем на природе и разведем костер!
      Симоне молча вышел на улицу, молча набрал веток, и только когда яркие языки пламени раздвинули черный ночной бархат, а Северн устроился у костра и умолк, Ричи заговорил:
      - Не люблю огонь.
      - Почему же? Тепло и хорошо, - в эту минуту Северн был очень похож на кота, так довольно щурил он на пламя свои зеленые глаза.
      - Я, в отличие от вас, не страдаю пироманией, - чуть насмешливо сказал Симоне.
      - О, вы и острить начинаете! Браво, браво! - столь же беззлобно посмеялся Северн.
      Однако Симоне вдруг посерьезнел:
      - Леонард, я действительно не люблю огонь и хочу прогуляться.
      - Охотно верю и отпускаю.
      Симоне в темноте видел прекрасно; ему было приятно побыть одному, поэтому он без лишних церемоний скользнул во мрак. Он шел, сам не зная куда, осторожно раздвигая ветви сосен и высокую траву, спускаясь все ниже к озеру. Наконец, он вышел к самой воде и огляделся. Ночь была совершенно темная, непроглядная, ни звездочки, ни проблеска лунного света. Симоне почти со смехом вспомнил, что Леонард смертельно боится темноты и, верно, поэтому и разжег костер. Симоне поднял голову и где-то высоко-высоко увидел костер, он был вполне отчетливо виден - яркое маленькое пятно.
      Симоне еще минут пять стоял у воды, потом, словно о чем-то вспомнив, торопливо пошел по полосе утрамбованного набегающей волной песка. Остановился он уже почти у домика Элен. Вгляделся. В окнах - ни огонька. Симоне сел на траву, сгорбился и долго-долго смотрел на темную поверхность озера...

      Элен не спалось. Бессоница измучила ее, она закрывала глаза, надеясь, что сознание вот-вот отключится; вставала, подходила к окну, ложилась, опять вставала, пила воду; пыталась заснуть при свете - ничего не получалось. Какая-то упорная назойливая мысль мешала ей провалиться в блаженный сон.
      Хорошо, она не будет спать до утра, она будет думать. Тут она поймала себя на том, что не давало ей покоя: это было воспоминание об убитом отчаянием Леонарде, о том, как он ушел, не желая никого видеть. Он страдает, ему тяжело... Раскаивается? Может быть и так. Но... но почему она так много внимания обращает на это? На то, как он смотрит и что он говорит, на то, что его злит или огорчает? "Элен, перестань прятаться от самой себя, он же не читает мысли на расстоянии", - говорила она себе. - "Ты сопереживаешь ему? Ты сейчас вспоминаешь каждое его слово или жест? И от этого у тебя стучит сердце? Ты влюблена." Слово это, даже не вслух сказанное, оглушило Элен. Неужели?.. Некоторое время она не в силах была что-либо понять и осмыслить. Сон пропал окончательно. Да, влюблена, несомненно! Но в кого? Он - бродяга-авантюрист, темная знаменитость и убийца, он - Леонард Северн! "Как? Этого не может быть..." - она еще делала слабые попытки убедить себя в обратном, но очень быстро поняла, что все так, именно так, она любит Северна. Но кто для нее Северн? Мимолетное событие, небольшое приключение на озере, дым, седой дождь, призрак, который может растаять в любой момент! Растаять, но не удалиться из ее памяти, из ее сердца!
      Элен тотчас вспомнила, что почти ежедневно Леонард намеревался исчезнуть с Чертова озера... Неужели это может произойти? Ведь ей, Элен, неудержать его здесь, да и какой это имеет смысл?
      Все это было так печально, что она заплакала. Немного успокоившись, она начала думать о Симоне. Если она, конечно, не будет переживать расставание с ним, то он?.. А, впрочем, у него есть Леонард.
      "Да, Ричи, мы поклоняемся одному идолу... Но ты более слепо; и кто знает, что с нами будет дальше?" Эти мысли опять вызвали слезы, и, плача, она заснула.
      По волнам зеленого моря, по пыльной степи, по нежной молодой траве шла она к неведомой ей цели, устало опираясь на посох... И, когда силы иссякли, из небытия возник перед нею храм и колокола его пели надрывно тоскливую песнь. Когда она вошла, в храме были двое. Кто? Сквозь пелену, заполнявшую пространство, она не видела их лиц, но знала, что это они - Симоне и Северн... И раздался голос Леонарда: "Прочь!" И звенели колокола...
      ...В этом бреду провела Элен весь следующий день и поняла, что выход один, и что она скажет.
      ...Северн пришел, как только стемнело. Несмотря на все то, что происходило на озере, в течение этих дней (и даже после гибели Мейсона) их вечерние прогулки не прекращались. И каждый раз Симоне был где-то невдалеке, а сегодня его не было.
      Над озером висела тьма - сырая и неприятная, луна в ней изменила свой тихий чистый свет на какой-то грязновато-желтый. Ветер гудел в соснах, но слабо, едва слышно. Элен и Леонард, как обычно, шли по берегу к валуну.
      В последнее время Северн вел себя как-то странно. Он был мягок, почти нежен с Элен, а в его кошачье-зеленых глазах подчас светилось что-то ласковое. Но чаще он был угрюм и расстроен. Элен знала причину его плохого настроения, но сочувствия вслух не выражала. Она перестала отдавать себе отчет в том, что думает и ощущает. Она очень ясно понимала, что заставляет ее с ужасом ждать дня ухода...
      ...Они остановились так, каквсегда останавливались - у валуна. Молчали. Потом Элен почти сама себе сказала:
      - Итак, не сегодня-завтра вы исчезнете.
      - Да, исчезнем. А вы, Лина, разве придаете этому значение? - Северн смотрел на нее и ей казалось, что глаза его глубоки и мерцают, как старое золото. Она хотела ответить, но голос не слушался, только проронила:
      - Так быстро. Я...
      - я уже понял, что вы хотите сказать, - голос Леонарда неожиданно резко изменился и стал жестким, хлещущим насмешкой, бичом. Элен попыталась возразить, но он перебил ее:
      - Ну, конечно... Озеро, луна, ветерок! Соловья не хватает... Ах, как романтично, как поэтично!
      Элен изумленно смотрела на него. Что с ним?
      Северн продолжал:
      - Ах, по правилам начать должен был я! Простите великодушно!.. Черт с правилами! Господи, как я разочаровался в вас, Лина, вы не представляете! - Он умол и только рукой махнул.
      - Но... почему вы так резки? Вы не верите, что я люблю вас, Лео? - едва слышно сказала Элен, надеясь, что он сменит тон.
      - Нет, нет, нет!!! - раздраженно воскликнул Северн. - Зачем я думал, что вы будете исключением...
      - Как?
      - О, это весьма просто объяснить. Я, глупец, надеялся, что вы не влюбитесь в меня, что здесь обойдется без объяснений и прочей чепухи. Но нет! Это просто преследует меня... Ваш случай я понимаю, романтическая девица не может не обратить внимания на такую загадочную личность, на красавчика-авантюриста! Почему-то каждая встречная вздыхает, ноет, и искренне верит, что я ей отвечу! А я устал! - После этой тирады, произнесенной в весьма презрительных интонациях, он замолчал, а Элен, едва сдерживая слезы, и поэтому очень тихо, сказала:
      - Однако, Лео, вы не очень много о себе мните?
      Северн зло рассмеялся:
      - А что прикажете делать, если все, что я только что говорил - правда?
      Элен не ответила.
      - Хорошо, что вы молчите. Плачете, разумеется... Ничего, это можно пережить...
      - Нет! Но, Леонард, что я могу изменить? Вы, верно, немного гипнотизер. Меня вы лишили воли и разума... Я, как марионетка, беспомощна и вместо сердца у меня дырка для ключа. А вы никак не можете понять, что это тяжело...
      Северн пожал плечами:
      - Чушь, бред... Как это ни банально, могу только посоветовать забыть. Забыть меня и вообще эти дни. Не мучать себя, - сказал он это очень равнодушно. Зевнул, посмотрел на часы:
      - Все?.. Меня этот разговор изрядно утомил! Спокойной ночи, не вздумайте видеть меня во сне, - и ушел.

      В течение следующего утра Северн избегал встреч с Элен в буквальном смысле слова. Он столкнулся с ней на одной из многочисленных тропинок, паутиной оплетавших лес, и, увидев девушку, сделал шаг в сторону и исчез за деревьями. Элен видела его - она замечала его светившиеся глаза везде - и поняла, что он не желает ее видеть. Опустив голову, побрела прочь. А Леонард вернулся на тропу и вздохнул с облегчением. В чувства Элен он пока не верил и считал все происшедшее досадной помехой нормальным человеческим отношениям. Мысли, занимавшие его в то утро, были не из приятных, поэтому он отправился на озеро в надежде отвязаться от назойливых вопросов, которые поставило перед ним настоящее. Северн постепенно почувствовал некоторое приятное облегчение - день был теплый, сухой, но бессолнечный, его любимая погода: никто не мешал Леонарду... Он сидел на камне у воды и рассеянно посматривал на противоположный берег, но мысли его были далеко. Начав было думать об Элен, он вскоре перешел на размышления о самом себе, о том, что было давно и давно забылось, о своей неровной беспокойной жизни.
      Нет, его не устраивает профессия влюбленного! Хотя... Кем он только не был... Северн лениво перебирал в памяти многочисленные маски и вдруг понял, что вся эта суета, погони, хитрости никогда не были для него чем-то больше игры с самим собой... "Я - это не я... И не буду им никогда, ибо скучно иметь только одно лицо". Да, все это были лица... Юрист, искатель сокровищ, неудавшаяся кинозвезда, жулик-секретарь еще бóльших жуликов, гонщик, фокусник, некий потомок графа Калиостро... Боже, до чего он был далек от своих ролей, не зная и не умея ничего, кроме обмана.
      Теперь, с Ричи, стало спокойнее, но иногда хотелось, так хотелось вернуться к прежнему беззаботному одиночеству...

      В это время возле него появился Симоне. Он, как умный верный пес, обычно понимал, когда лучше молчать и не мешать Северну.
      Но сейчас он заговорил первым:
      - Леонард, мне не нравится ваше отношение к Элен... Грубо.
      Северн резко обернулся. Он зло прищурился:
      - А я не люблю, когда мне вешаются на шею! - оборвал он.
      Они некоторое время молчали.
      - Симоне, а вы знаете, о чем я думаю? - обычным своим ласкающим голосом начал Северн.
      - Конечно, знаю, - спокойно ответил Ричард, не глядя на изумленного хозяина. - Вы думаете о том, что пределы человеческой глупости, а в данном случае глупость - это любовь, безграничны; и еще, что вам хотелось бы убраться подальше и никогда с ней не встречаться.
      - Совершенно точно, - пробормотал растерянный Леонард. - Но вот как отсюда убраться, я не знаю, - он постепенно обрел уверенность в том, что Симоне не читает мысли, и продолжал. - Мне все же не хочется ее задевать... Чтобы она не помнила...
      - Не помнила что? Вас?
      - Да, и меня, и Мейсона, и всю эту дребедень, и это колдовское озеро, которое не дает мне уйти!
      - Не дает? Что, связь? Что держит вас здесь, почему вы не уходите? Ведь вы равнодушны к этим... явлениям, - с легким удивлением спросил Симоне.
      - Да как-то... Что-то и совестно... Пожалуй, я был слишком резок, - неохотно и недовольно ответил ему Леонард, вспоминая вчерашнее.
      - Ничего не могу посоветовать, - сухо сказал Ричи.
      - Конечно, не можешь!- улыбнулся Северн. - Ты же думаешь, что только у тебя и у меня есть сердце, о чем же тут говорить?
      - Вот вы и ошиблись, - неожиданно резко сказал Симоне, поднимаясь на ноги и прямо глядя в глаза Северну. - У нее тоже есть сердце. Это я знаю.

      ...У нее было сердце. Сейчас оно стучало, стучало назойливо, мешало дыханию. Весь день Элен просидела у окна молча, неподвижно, глядя в одну точку - туда, на тропинку.
      А вдруг он придет? Вдруг он подумает, что ошибся; поймет все и вернется? Но с каждой минутой Элен убеждалась, что все так, как есть: она раздражает его, она для него ничто и никто, и если он вспомнит когда-нибудь, то только так, походя: люди иногда бывают так забавны...
      Да, конечно, забавны... И когда это началось? Тогда, в первый вечер, когда захотелось нарисовать его, удержать в памяти случайную встречу, случайный облик... Или немного позже, когда они стояли на скале, а внизу лилась кровь, убивал Симоне? Теперь это уже было неважно. Не хотелось ни о чем думать, не хотелось даже видеть Леонарда, так было дурно на сердце.
      Когда стемнело, ей вспомнилось: всего неделю назад - гроза, и стук в дверь, и голос: "Дом с привидениями! Если здесь нет людей, то пусть мне отворит привидение!" Сколько уверенности было в этом насмешливом голосе! Он, Северн, приходил, куда хотел, и везде чувствовал себя королем...
      Память услужливо показала другое: тропа у озера и Северн спускается по ней, идет, словно властелин озера - голова гордо вскинута, блестят глаза...
      Нет, хватит! Почему везде он, все время он! Элен вскочила. За окном шелестел дождь, и ей захотелось уйти в него, раствориться в его струях, забыть о Леонарде хоть на мгновение.
      Элен почти бежала, словно спасаясь от самой себя. Дождь усилился, струи секли ее по лицу, ноги путались в тарве, глаза кололи слезы. Вверху, над озером, кто-то пробегал по листам железа, и резки белые молнии озаряли небо своими неоновыми вспышками.
      Элен остановилась. Она не заметила, как очутилась у каменистой насыпи у подножия сосен. Отсюда рукой было подать до той тропы, где совсем недавно Симоне отправил Мейсона на смерть. Здесь, под соснами, было темно и сыро, дождь не проникал в этот уголок леса, но серые камни, сгрудившиеся у стволов, были влажны. Элен присела на один из них и, закрыв лицо руками, разрыдалась. Она плакала от тоски, оскорбления и отчаяния. Она не слышала и не видела ничего. Ее тень, черневшая на сизой траве, тоже содрогалась, словно сопереживая девушке.
      Вдруг Элен почувствовала (если она еще могла чувствовать в своей замкнутой тоске), как чьи-то холодные руки касаются ее плеча. Элен вздрогнула, но не от испуга, а от вторжения. Это был Симоне.
      - Почему вы здесь в такую погоду? - Его невыразительные слова были лишь тенью тревоги. Но Элен не ответила, она не хотела, чтобы он знал о ее слезах.
      Между тем Симоне сел на камень рядом с Элен, привычно ссутулился и ждал, когда она заговорит. Элен, едва справившись со своим голосом, ответила вопросом на вопрос.
      - А вы, Ричи? Вы так любите дождь?
      Симоне неопределенно покачал головой, потом вдруг резко повернул Элен к себе.
      - Я не могу видеть дождь, который течет по лицу, - сказал он. - Что случилось? Последние дни вы даже не появлялись, а Леонард не желал объяснить мне. В чем дело? Я хочу знать...
      Ответа не последовало. Элен снова спрятала лицо в ладони, отвечать сейчас было бы для нее непосильным трудом. Симоне понял это.
      - Это Леонард... Вы любите его? - Последнее он сказал так спокойно, уверенно, что Элен с удивлением подняла на него агатовые глаза. Как он мог узнать об этом? Видимо, ее изумление показало Симоне, что вопрос был чересчур прямой, но он тихо продолжал:
      - Да, конечно... Иначе и быть не могло...
      - Почему?
      - Это Леонард, - этими словами Симоне выразил всё, все свои чувства. Лицо его осветилось улыбкой. Раньше он никогда не улыбался, и Элен казалось, что это невозможно. Улыбка Симоне была спокойной, теплой и с каким-то тихим светом, словно неяркий осенний закат, словно последние бархатисто-оранжевые ленты солнечных лучей.
      - Он говорил вам, когда вы уйдете?
      - Нет. Он редко выдает свои планы. Но... грустно, но это будет скоро: завтра или через день... Вы опять плачете?
      - Он будет рад расстаться с озером... и со мной, - почти шепотом сказала Элен, вытирая слезы.
      Симоне, как всегда, говорил ровно, но в его голосе был надрыв!
      - А вы думаете, Элен, мне легко будет уйти отсюда? Леонард не понимает это, но вы, вы! Вы знаете меня, я открыт для вас, а вы незабываемы...
      Элен взяла его за руку, а он повторил:
      - Да, я никогда не задумывался над этим, но это так... Людей на свете оказалось больше, чем я предполагал... А сейчас... Я не хочу уходить.
      Несмотря на свою тоску, Элен ощутила, что этому странному человеку сейчас больнее, чем ей, и что его нечем утешить. И вдруг тот страх снова ожег ее: "А не будет ли ему еще тяжелее, когда он узнает Северна?"
      - Но вы подчинились Леонарду, ведь иначе нельзя?
      - Да...
      Внезапно, что-то вспомнив, Симоне задумчиво сказал:
      - Но Мейсон... Если Леонард... если вы ему безразличны, то Ирвинг... Он тогда это сказал... Что же, если и дальше сбудется? Но тогда вы... - он умолк.
      - Что? - Элен догадалась, что его молчание - это нежелание сказать ей что-то для нее страшное, но необходимое. - Скажите, Ричи, я прошу вас!
      - Нет... Вы не примете это... Я не могу сказать, он был прав, именно поэтому... Нет, - Симоне нахмурился.
      - Хорошо, тогда скажите, вы могли бы жить без Леонарда?
      - Нет! - почти испуганно воскликнул Ричи. - Но и без вас...
      Элен оставила его под сосной. Он не заметил ее исчезновения, он сидел на камне и о чем-то размышлял, а дождь все шел и вода бежала по его лицу, как слезы...

      С того самого момента, как Симоне заговорил об Ирвинге Мейсоне и его предсказаниях, в голове у Элен появилось какое-то еще неосознанное, еще не сформировавшееся, но важное начало решения. В ней словно все переменилось, переплавилось за эти дни. Цвета, которые она играла, становились все темнее: от грязно-красного, кровавого, через фиолетовый - плавный и низкий - к коричневому, к темному вела ее скрипка. Также опускалась к темному и она сама. В ней жило предчувствие чего-то, чего нельзя избежать; что произойдет обязательно. Под влиянием этих размышлений и нестерпимой боли в сердце, происходившей, как ей казалось, от любви, Элен совершенно перестала думать о Драгоне, о том, что весь этот страшный сон можно прервать, вернувшись домой. Но такие сны тем и стnbsp;рашны, что от них не избавиться, и нет сил разомкнуть тяжелые веки, нет сил вынырнуть из озера снов. Но Элен было поначалу жутко: ведь это был не сон, а явь, и Элен думала, что сходит с ума. Тем не менее она продолжала прогулки по берегу озера, но чаще брала скрипку и шла на скалы. Там, где-нибудь на крохотной площадке, она доставала скрипку, и мелодии смешивались с ветром, и трудно было понять, что это легким порывом проносилось над водой и лесом: нежный вздох воздуха или музыка...
      Как-то Элен забрела на Кукушкино Горло. Она остановилась у края пропасти и долго смотрела на ее дно, где еле слышно бормотал ручей. Она вспоминала Мейсона, представляла себе, как он шел здесь, как ступил на камень... Пропасть притягивала ее, Элен отодвинулась и подумала: "Бедный Мейсон, ты во всем, должно быть, винил Симоне, проклиная его до последнего мига..."
      Здесь, возле того места, где был камень-"мост", закружилась с тоскливым криком в небе черная птица, и запели струны под неистовым смычком...
      ...То был реквием. Но по кому? По одной из многочисленных жертв Леонарда Северна? Или по ее, Элен, несбывшимся надеждам, по ее любви?
      Вернувшись вниз, Элен записала его как "Сонату Чертова Озера".

      Она снова и снова возвращалась к валуну то со стороны озера, то из леса. Каждый раз что-то давило ей на сердце, ей казалось, что случится нечто страшное. И однажды возле валуна она увидела Его. Он смотрел на озеро, лицо его было непроницаемо; он не видел ее. Элен неслышно подошла к Северну, и тот оглянулся. Однако, против ожиданий девушки, лицо его не выражало и тени досады или обычного раздражения. Легкая улыбка, как трещинка по камню. И все.
      - Добрый день. Знаете, стою и созерцаю озеро, а сам думаю, какое оно тоскливое...
      - Вы хотите сказать, что оно вам надоело? - резко спросила Элен, и Северн прочел в ее глазах продолжение вопроса: "Надоело, как и я?"
      - Нет, что вы, Лина, ничуть. Возможно, я вижу его в последний раз, а это никогда не вызывало у меня такого ощущения!
      "Я не ответил", - подумал он. - "А она ждет... Господи, почему у нее такие непонятные глаза?"
      - Вы не ответили.
      - А вы читаете мысли? - таким же охлажденным голосом парировал Северн. Он уже опасался думать, но один вопрос не давал ему покоя - любит или уже ненавидит? Или - и то, и другое вместе? Наконец, после несвойственного ему продолжительного размышления, Леонард перешел на шутку:
      - А вы уже избавились от своей болезни?
      Элен поняла его. Да и он, посмотрев ей в глаза, сам себе ответил: любит и терзается.
      - Нет, не избавилась, и очень сожалею об этом, - тут по лицу Элен пробежала усмешка. - Господин авантюрист, а вы случаем не практиковались в медицине, а? С вашим богатым прошлым...
      Северн не ждал такого тона. Откуда ему было знать, как трудно для Элен было говорить с ним так!
      - Вы хотите, чтобы я вас лечил, Лина? - "подстроился" он. - Ну, что же, это можно... Диагноз ясен и мне, и пациентке. А вот с лечением труднее...
      Он не видел, не замечал, что у Элен в глазах стоят слезы, и продолжал:
      - Забвение и еще тысячу раз забвение, Лина!
      - Очень оригинально! - ответила Элен, а он только сейчас, услышав ее интонацию, посерьезнел. Глаза его потемнели, он тронул Элен за руку и мягко сказал:
      - Лина, ну поверьте, мне вас очень жаль. Что я могу сделать? Судите по логике вещей. Если я сейчас, в последние дни, буду с вами таков, как в эту минуту, вы полюбите меня еще больше и забыть будет труднее. Если же... Не плачьте, прошу вас!.. Если же я буду резок и груб, то обида и тоска сохранятся в вас надолго. Вы понимаете, да?
      - Понимаю, - ее голос дрожал, и Северн подумал: "Черт возьми, а я это забуду?"
      - Завтра мы уйдем, забудьте меня, и вам станет легче, я уверен! - убежденно сказал Северн.
      Элен молчала. Потом умоляюще сказала:
      - Тогда... Завтра утром... последняя прогулка.
      Северн протестующе свел брови, но Элен договорила:
      - Я буду молчать, молчать все это время! Я постараюсь забыть... Но завтра, Лео, я прошу!
      - Хорошо, - сдался Леонард, - завтра.

      Звуки были тяжелы и грустны, но резкая высокая нотка, как вскрик, прорывалась сквозь их черную пелену.
      - Что случилось? - встревоженный Симоне появился на веранде. - Почему вы играете черный?
      - Ничего, Ричи, ничего... Он предупредил вас? - откладывая скрипку, спросила Элен.
      - О прогулке? Да, да... Но все же?
      - Дайте мне руку, Ричи, - Симоне повиновался. Элен сжала его длинные пальцы и долго, долго смотрела ему в глаза.
      Симоне выдержал этот взгляд, как полчаса назад выдерживал такой же испытующий взгляд Северна.

      Сколько она себя помнила, она всегда боялась смерти. От мысли, что когда-нибудь все исчезнет и ее не будет в этом мире, Элен испытывала леденящий ужас. Ей это казалось невозможным, неправдоподобным, она отодвигала эти мысли, но они приходили к ней слишком часто. Даже в самые счастливые минуты она чувствовала эту подмысль где-то в глубине сознания.
      И сейчас, слыша вновь и вновь его голос, говорящий "забвение, забвение, забвение", словно вибрирующая тихо струна, она поняла, что было то ее решение, и ужаснулась ему. Это был мрак смерти, той самой смерти, о которой она боялась даже думать, а теперь, почти обезумев, ждала ее и мечтала о ней...

      Утром они встретились у валуна.
      Элен держалась нарочито спокойно, мало говорила и по временам улыбалась. Северн вздохнул с облегчением: "Умница, последовала совету, забыла!"
      Она предложила маршрут до скалы, нависавшей над озером, довольно высокой и, по словам Элен, очень красивой. Северн согласился.
      Они шли молча. И с каждым шагом Элен приближалась к концу.
      Вот и скала. Она нависала над водой и камнями берега, изогнутая, как клюв хищной птицы. Здесь у подножия, они остановились и Элен заговорила:
      - Я не могу молчать. Я хочу повторить: я люблю вас. Лео, вы посоветовали мне забыть и я забуду, но не вспоминайте и вы!
      Ее грустное лицо вызвало в Северне неожиданный и страшный припадок раздражения:
      - Хотите, поведаю кое-что любопытное? Вслед вашему нытью! Почему вы в меня влюбились? Вам было жаль меня, когда погиб Мейсон, признайтесь!
      - Да, - непонимающе сказала Элен.
      Северн расхохотался.
      - Так вы поверили в то, что я сокрушался, в то, что я, гонимый совестью, весь день бродил по озеру? Я говорю об этом, потому что мы забудем!!
      - Вы разыгрывали?
      - Конечно, глупое существо! Это было так весело, тем более, что вы верили!
      Элен молчала, глядя в землю. То, что он сказал, его смех, всё укрепляло ее решение.
      - Северн, - вдруг резко сказала она, - повторите, что вы не верите в мою любовь.
      - С удовольствием: не верю. Смеюсь. Презираю! Ну, довольны?
      Элен вырвала свою руку из его цепких пальцев и нарочно медленно стала подниматься на скалу. Был слышен лишь сухой шорох травы и мелких камешков, катившихся вниз.
      Лицо Северна изменилось. А она уже стояла на краю, глядя вниз. Озеро манило ее.
      - Элен, перестаньте! Элен, Элен! - в отчаянии закричал он, бросился вперед, но не успел.
      Она падала, как ему виделось, медленно, скорее летела, чем падала. Она упала в двух шагах от воды.
      И когда Северн, прыгая по камням, добрался до нее, то увидел стоящего возле тела Симоне.

      Симоне слышал все. Он по привычке следовал за Северном, все более и более опасаясь. Он тоже не успел. Он опустился на колени. Широко раскрытые глаза Элен смотрели мимо, мимо - в небо. Она была мертва.
      Оправившись после первого потрясения, Северн со стороны взглянул на все это и сказал:
      - Ричи, мы немедленно уходим.
      Ответа не последовало, но взгляд Симоне говорил о многом. Отчаяние, изумление, сомнение, вопрос, и наконец, понимание отразились в его глазах.
      - Уходите, - сказал он.
      ...К вечеру Северн вернулся к скале. Симоне был там. Он сидел на камне, и лицо его было такое же белое, как и у мертвой Элен. За эти несколько часов с ним произошла невероятная метаморфоза.
      Он долго не мог понять, как, как это может быть? Бог, его светоносный бог убил ее, Элен!
      Что-то не так. В ней он ошибиться не мог, он понял это еще тогда, услышав "Кампанеллу". Она - человек, в котором нельзя сомневаться, это все равно, что сомневаться в существовании мира. Значит, он? Значит, Леонард - не бог, а человек, да еще и мерзкий человек? Или он, Симоне, сошел с ума? Бог, давший ему жизнь, грязь? С каждой минутой Ричи все больше верил в это, но в то же время он все горячее любил Северна, и все глубже осознавал смерть Элен.
      И все больше понимал свои ошибки.
      А Северн за эти несколько часов все более раздражался. Нет, но каков дурень! Сидит возле трупа, когда надо бежать прочь с этого Чертова озера! Леонард был зол как черт, когда вернулся к скале.
      - Так и сидите, Ричи? Давно пора идти! - сердито сказал он. - Ну, оплакали глупую Джульетту? Закончили?
      Симоне тяжело посмотрел на него, чем еще больше разозлил авантюриста.
      - Я понял, - сказал он. - И Мейсон был прав. Я действительно оружие и не больше того. Я ржавею, ржавею, это так забавно...
      - О! Он только сейчас понял! Да, оружие! А что вы думали, я из-за горячего чувства вытащил вас из Квартала и откачивал, и обласкивал? Э, нет, я все рассчитал, и вы служили мне великолепно. Что ж, мы идем или нет?
      - Боюсь, что мы чужие, - как-то неожиданно свободно и насмешливо сказал Симоне. - Вы ее убили, и я не желаю быть с вами.
      Тут Северн не на шутку встревожился, думая, что Симоне бредит:
      - Перестаньте, Ричи! Это скоро пройдет, милый мой. Я жду!
      - Я ухожу от вас, Леонард. Прозревать слишком больно. Я не хочу принимать лампу за солнце. Убирайтесь!
      Северн изумился: "Нет, положительно, этот свихнулся..." Однако то, что говорил Ричи, задевало его.
      - Послушайте, Северн, а зачем вы живете? - тихо и очень серьезно спросил Симоне. - Деньги вам не нужны, это я знаю от вас; крови вы боитесь - недаром поручали все мне... Любовь? Вы ее уничтожили, - вот она, мертва! Зачем?
      Не получив ответа, он встал и быстро пошел прочь. Северн молчал.

      Он понял, что потерял, когда добался до Драгона. Что бы он, Северн, не говорил, Ричард изменил его и стал ему дорог. "У меня все есть, и нет ничего", - думал Северн. - "И я свободен, но его нет уже... Нет Симоне". Леонарду не хватало глаз Ричи, преданного их взгляда, просто Симоне.
      Куда теперь идти? Где он может быть, человек, без которого так тягостно на душе?
      Да, Северн изменился, но как, он не знал. Симоне не сделал его добрее или мягче, нет. Симоне лишь чуть-чуть затронул какую-то тайную струну этой мертвой души, и струна эта пением своим напоминала о Симоне. Северн размышлял: что с ним такое? Найти нового телохранителя проще простого, но разве Ричи был телохранителем?
      "Он был другом. Он, может быть, не понимал меня, но он чувствовал мою душу, если она у меня есть, и был для меня многим", - так думал Леонард, бредя по узкой улице Драгона в неизвестном направлении.
      Он очнулся, заметив, что стоит на том самом перекрестке, где несколько лет назад задержал шаг, поджидая Симоне. Да здесь начинался Квартал. Шаги Северна сделались более уверенными. Ричи поймет, что Северн сожалеет об Элен, Ричи знает, что ему плохо, Ричи вернется!
      Вернется... Да, так и будет! Северн почти бежал. Он забыл одеть темные очки, его могли узнать здесь, его разыскивали, но ему было все равно. Он шел к тому грязному притону, где встретил Ричи. Он уверен, что Ричи там, мучается и ждет.
      Он ошибался. Ричи не ждал...

      С момента смерти Элен Симоне понял, что Северн для него теперь ничто. Но во всем мире у Ричарда Симоне было двое: Элен и Леонард. Элен мертва. Леонард? Да, мертв. Что же?.. И симоне вернулся в Квартал. Здесь никому до него не было дела, но и никто не причинял боли любовью. Симоне, поднявшийся было из мрака и получивший мысли и чувства, спустился обратно во мрак, решив, что идти выше не имеет смысла, ибо он никому не нужен. Однако возвращение не успокоило его. Он спустился на дно омута, но взбаламутил воду. И это вскоре дало себя знать.
      Они встретились. Северн вошел в слабо освещенное с низким потолком помещение бара и увидел Симоне. Такая знакомая поза - сгорбленный и печальный.
      Симоне поднял голову и встретился со взглядом Леонарда. Как странно было видеть на этом красивом лице такие тоскливые, умоляющие, виноватые собачьи глаза.
      Леонард приблизился, сел возле Ричарда.
      - Ричи, вернитесь, - тихо сказал он. - Я пришел за вами.
      - Я не могу. Я не хочу, чтобы меня обманывали. Даже если все начнется с начала...
      - Ричи!
      - Я люблю вас, Лео, но не верю вам, - голос Симоне был напряжен усилием к неприклонности.
      - Вернитесь, Ричи. Я останусь без вас один, понимаете, совсем один.
      - Нет. Элен... - этим именем Симоне словно заслонился от Леонарда. Но тот не отступал:
      - Я много передумал. Если даже не начинать, как сказали вы... Эти дни меня уничтожили... Ричи! Довольно мучить друг друга!
      Симоне вдруг страшно побледнел и - почти шепотом:
      - Несколько дней... А я обманывался несколько лет... Невозможно... Я ненавижу, - в шепоте было столько отчужденности, что Северн невольно отшатнулся:
      - Вы убьете меня? Это... справедливо?
      Симоне печально усмехнулся:
      - Убить? Вас, Лео? Для этого я вас слишком люблю.
      - Значит, прощение? - не веря себе, спросил Леонард, сжимая пальцами руку Симоне. Тот высвободился. И еще печальнее:
      - Простить? Нет, для этого я вас слишком ненавижу. Леонард, уходите. Ничего не может быть. Я остаюсь здесь.
      Северн поднялся и медленно, стараясь продлить, отсрочить каждый шаг, направился к выходу. У дверей он оглянулся. Симоне уже не видел его.


      Это будет повторяться много раз.
      По вечерам, когда рыжие блики солнца лежат на стеклах, или пасмурным серым днем, или прозрачным утром, Северн будет приходить и ждать слова, взгляда... Но этого не будет, не будет прощения. Они - две параллельные прямые, которые не встретятся, ибо, как сказали бы в старинных романах, между ними лежит пропасть Чертова Озера.

апрель 1989 года