Антонов, С.А. "Тонкая красная линия"

Заметки о вампирической парадигме в западной литературе и культуре

Певцы кладбищ и полуночи просят извинения.
В данный момент они отвлечены интереснейшей беседой
с одним новопоявившимся вампиром,
из чего в будущем может развиться новый род поэзии.
Иоганн Вольфганг Гете (1*)

      Они избегают дневного света и выходят из своих укрытий лишь с наступлением сумерек. Они осторожны, хитры и коварны; они не отражаются в зеркалах, могут как тень скользить мимо глаз смертного и легко менять свой (квази)человеческий облик - например, оборачиваться летучей мышью или каким-либо хищным животным. Они испытывают регулярную потребность в свежей крови, посредством которой продлевают свое за(вне)гробное существование. Их можно узнать по гипертрофированным клыкам. Их можно остановить с помощью распятия или связки чеснока. Их можно убить, вбив им в грудь осиновый кол.

      Такими - или примерно такими - предстают вампиры в сегодняшнем массовом культурном сознании. Этот клишированный, местами даже карикатурный образ обрел законченность благодаря кино, продолжающему весьма активно и прибыльно его воспроизводить. Именно кинематограф - "едва ли не единственный видеоряд вампирического в современной культуре" - утвердил вышеперечисленную "компактную атрибутику" [1], которая позволяет зрителю без труда идентифицировать жанр фильма и распознать соответствующий сюжет (даже если название ленты не содержит прямого указания на "кроваво-клыкастую" тему). Разумеется, многие основополагающие элементы этого видеоряда (а также связанные с ними мотивы, ситуации, сюжетные ходы) перекочевали на экран из художественной литературы: к моменту появления кино романы, повести, рассказы, пьесы и поэмы о вампирах исчислялись десятками, а в 1897 году (через два года после того, как знаменитый поезд братьев Люмьер прибыл на вокзал Ла Сьота) вышел в свет "Дракула" Брэма Стокера, превративший популярную тему "страшной" беллетристики в актуальный и многоаспектный культурный миф Новейшего времени. И все же за общепринятые представления о вампирах и вампиризме ответственно в первую очередь кино, и то, что кинематограф и Дракула (по сути, синоним понятия "вампир" в современном западном сознании) появились на свет почти одновременно, по-своему символично и в известной степени закономерно [2]. Вампир - герой, которого по определению должна любить камера, - сопутствующая ему зловещая, кроваво-могильная атрибутика так и просится на экран; неудивительно, что с возникновением кино она очень скоро стала основой эффектного, экспрессивного зрительного ряда и что постепенно на его фоне исходный вербальный образ несколько потускнел. В современной же культуре - культуре визуальной par excellence - кинематограф закономерно выступает главным проводником интересующей нас темы.
      Принято считать - и для такого вывода есть определенные основания, - что кинематограф, сыгравший решающую роль в превращении вампира в привлекательный культурный символ и популярный товарный знак, осуществил тем самым банализацию вампиризма, с неизбежностью выдвинув на первый план его зрелищно-развлекательные элементы и, напротив, редуцировав и приглушив иные, более сложные смысловые грани этого феномена. Действительно, во множестве фильмов данной тематики (особенно в бессчетных лентах категории "Б") яркий, эффектный, но в то же время нарочито стилизованный, временами почти утрированный визуальный ряд выглядит явным опрощением полиморфного и многопланового литературного прототипа. И все же соотношение словесной и экранной ипостасей вампирского образа представляется не столь однозначным. Прежде всего, вампирическая парадигма в западной культуре претерпела за время своего существования несколько серьезных сдвигов, и, если мысленно очертить траекторию исторического развития этой темы, она окажется причудливо-извилистой и многократно пересекающейся с другими сюжетно-персонажными рядами. Изменчивость культурного образа вампира во многом обусловлена изменчивостью его трактовок: с начала XVIII столетия и вплоть до настоящего времени "эта фигура вовлечена в непрерывный процесс реинтерпретации" [3]. Во-вторых, между вампирской литературой и вампирским кино существовал весьма влиятельный посредник - европейский театр, интенсивно эксплуатировавший эту тему на протяжении всего XIX века и разработавший некоторые постановочные ходы и зрительные эффекты, которые позднее были использованы кинематографистами. В-третьих, современная литература о вампирах активно перенимает стилистические и повествовательные приемы соответствующего киножанра, поэтому здесь следует говорить не об одноправленном, а о взаимном влиянии. И наконец, налицо внутренняя неоднородность самого вампирского кино, которое распадается на несколько "поджанров", заметно различающихся по своим эстетико-смысловым установкам и по степени интегрированности в традицию (фольклорную, литературную, кинематографическую), что соответствует дифференцированности культурного опыта и художественных ожиданий современной аудитории.
      Эти немаловажные нюансы избранной темы мы стремились учитывать в нижеследующих заметках, представляющих собой попытку охарактеризовать основополагающие черты культурного образа вампира, который, несмотря на обилие исследований [4], нуждается, на наш взгляд, в дальнейшем описании и изучении. Выполняя функцию предисловия, эти заметки по определению ориентированы на материал рассказов и повестей, включенных в настоящую антологию. {1} Однако мы старались по возможности не упускать из виду и другие произведения, в силу разных причин оставшиеся за рамками настоящей книги, но являющиеся ничуть не менее значимыми элементами вампирической парадигмы (в частности, нам представлялся неизбежным и необходимым разговор - хотя бы краткий - о романе Стокера), а также принципиально важные вехи соответствующей кинематографической традиции, насчитывающей на сегодняшний день не одну сотню фильмов. Ни в коей мере не претендуя на полноту охвата материала и окончательность выводов, мы надеемся, что предлагаемые заметки не только дадут читателю общее представление об историографии темы и формах ее художественной репрезентации, но и привлекут внимание к некоторым социокультурным, психологическим и философским ее аспектам (в которых, как кажется, и скрыты истинные причины массового интереса к вампирам - "особой манифестации сущего, пугающей и одновременно манящей" [5]).


      Рождение звезды

...Из этого понятия может родиться сюжет,
который под пером писателя,
богато одаренного фантазией и обладающего поэтическим тактом,
способен всколыхнуть то ужасное и таинственное,
что живет в глубинах нашей собственной души...
Эрнст Теодор Амадей Гофман (2*)

      Тот "новый род поэзии", о котором с плохо скрытым сарказмом отзывается во второй части "Фауста" Гете, к 1829 году (когда, собственно, и сочинялась содержащая эти слова сцена имперского маскарада) уже проторил себе путь в различные национальные литературы Европы. Историческая ирония ситуации заключается в том, что его зачинателем сегодня принято считать - и не без основания - именно Гете. Несмотря на многочисленные упоминания в медицинских трактатах и теологических "рассуждениях" XVIII века (к некоторым из них, специально посвященным феномену вампиризма, мы еще обратимся в дальнейшем), в художественную литературу вампирическая тема проникла лишь в конце столетия - благодаря гетевской балладе "Коринфская невеста" (1797, опубл. 1798), заглавная героиня которой возвращается с того света и совершает обряд кровавой инициации, выпивая кровь у своего недавнего жениха. "И покончив с ним, / Я пойду к другим, - / Я должна идти за жизнью вновь!" [6] - этот голодный возглас коринфской вампирши не только обещал медленное угасание ее будущим жертвам, но и возвестил о появлении в европейской словесности нового персонажа, который всего через несколько лет принялся развивать свой литературный успех - теперь уже в лоне английской поэзии. Поэмы "Кристабель" (1798-1799, опубл.1816) Сэмюэля Тейлора Кольриджа, "Талаба-разрушитель" (1799-1800, опубл.1801) Роберта Саути и "Гяур" (1813) Джорджа Гордона Байрона внесли известную лепту в вампирический культурный сюжет, и ниже нам еще представится случай о них вспомнить.
      И все же подлинный дебют вампира как литературного героя состоялся не в поэзии, а в повествовательной прозе. Он связан с рождением жанра "готического" или "черного" романа, который утвердился в европейской словесности рубежа XVIII-XIX веков как дискурс о загадочном, непостижимом, сверхъестественном и ужасном, тревожащих сознание человека Нового времени, как сенсационная форма сублимации коллективных и индивидуальных страхов. В зловещих, леденящих душу историях, которые наводнили европейскую словесность в преддверии эпохи романтизма, сказалась, по справедливому замечанию Р.Д.Стока, "жажда Божественного, не находившая удовлетворения в истинной религии" [7]; "готический" роман принес человеку порубежной эпохи, одолеваемому чувством метафизического "беспокойства", своеобразное возмещение редуцированной Веком Разума трансцендентности, он явился средством "литературной компенсации, противостоявшей Просвещению, подавлению жажды Другого" [8]. И хотя, по наблюдению знатока и коллекционера "страшной" беллетристики Монтегю Саммерса, в традиционном "готическом" романе фигура вампира, как ни странно, не возникала ни разу [9], тем не менее именно этот жанр сделал приход подобного персонажа в литературу не только возможным, но и практически неизбежным. Литература "тайны и ужаса" разработала специфические хронотопические структуры (различные виды закрытых пространств - старинные замки, монастыри, подземелья, лабиринты, склепы и т.п., отмеченные своеобразной "консервацией" времени и выступающие "средоточием посмертной жизни" [10] - в фигуральном, а нередко и буквальном смысле слова) и соответствующие характерные мотивы и ситуации - заточение героя/героини в подземелье, погребение заживо, блуждание по темным, запутанным коридорам в тщетных поисках выхода и проч. Эти мотивы и сюжетные ходы олицетворяют идею затерянности человека в непонятном, чуждом, даже враждебном ему мире, где возможна встреча с призраками, духами умерших и вообще сверхъестественным, непостижимым, потусторонним, потенциально угрожающим жизни героя и потому вызывающим суеверный страх. В подобной системе образно-смысловых координат "мерцающая" на границе бытия и небытия, метафизически неустойчивая природа вампира не могла со временем не проявиться. Можно сказать, что "готическое" инопространство [11] и стало отправной точкой для рождения собственно вампирического сюжета, в котором традиционная изоляция героя служит всего лишь завязкой основных событий, подготавливая главную тему - тему вторжения вырвавшегося на свободу монстра в благоустроенный человеческий мир. "Готику", ввергающую человека в негативные состояния темноты, тесноты, отсутствия выхода, одиночества и угрозы смерти, справедливо определяют как "стиль клаустрофобии чувств" [12]. В рассказах и повестях о вампирах (и родственных им историях о зомби) демонстрируется, если угодно, оборотная сторона этой клаустрофобии, ибо здесь ее испытывает не столько герой, встречающий монстра, сколько сам монстр, отчаянно рвущийся из тесноты склепа на волю; соответственно, и угроза смерти в повествованиях такого рода зачастую не связана с пребыванием героя во мраке подземелья - она сопутствует ему везде, где бы он ни находился; воплощенная в фигуре вампира и являющаяся неотъемлемой частью вампирской жизненной программы, эта угроза обращена вовне, в привычный, хорошо знакомый человеку цивилизованный мир.


      Тело как улика

О, горький жребий наш! Бежит за часом час,
А беспощадный враг, сосущий жизнь из нас,
И крепнет, и растет, питаясь нашей кровью.
Шарль Бодлер (3*)

      Рассматривая вампира в качестве одного из репрезентативных героев "черной" беллетристики, следует сразу оговорить его сущностное отличие от иных сверхъестественных персонажей этой разновидности литературы, с которыми он нередко ставится в единый перечислительный ряд. Речь, конечно, в первую очередь идет о призраках, изначально, с момента возникновения "готического" романа обосновавшихся в его сюжетно-пространственных мирах. Призраки, или тени умерших, с древних времен ассоциируются - в силу своей спиритуальной природы - с легкостью, проницаемостью, бесплотностью [13]; отсюда их традиционное изображение в виде смутных, зыбких, расплывчатых фигур, создающее особый текстуальный эффект, который Цветан Тодоров назвал эффектом фантастического и который предполагает онтологическую двойственность увиденного и засвидетельствованного персонажем загадочного явления [14]. Колебаниям героя (и, соответственно, читателя) в интерпретации необычной встречи как нельзя лучше способствует обстановка, в которой является призрак. Это почти непременная полуосвещенность, частичное затемнение места действия - одно из главных средств создания повествовательной неопределенности в подобных сценах начиная с романов "королевы готики" конца XVIII века Анны Радклиф (полагавшей, что пугающие объекты, представленные в неясных, полуотчетливых формах, вызывают страх, который смешан с удовольствием, апеллирует к воображению, развивает и обогащает эмоциональный мир человека и, безусловно, поддерживает читательский интерес к развитию интриги) [15].
      Репрезентация вампирического (и в литературе, и тем более в кино) в его предельных и наиболее показательных проявлениях зримо отличается от двусмысленного, полуотчетливого изображения призраков - в первую очередь, вследствие принципиально иной природы изображаемого объекта. Эфирности привидения противополагается несомненная и не устающая властно напоминать о себе телесность вампира. Вампир, как уже отмечалось выше, манифестирует древний архетип монстра, у которого, в отличие от призрака, "обязательно есть зримое тело, и мир сверхъестественного непосредственно, вне знаковых процессов, вписан в это тело, миметически представлен в его искаженных чертах и несообразных жестах" [16]. В многочисленных рассказах о привидениях - так называемых ghost-stories, получивших особенно широкое распространение в английской прозе Викторианской эпохи, - встреча с призраком нередко разоблачается как иллюзия, обман чувств, плод воображения мистически настроенного и чересчур впечатлительного персонажа или, как уже говорилось, подается таким образом, что герой (а с ним и читатель) вплоть до финала сомневается в достоверности увиденного; в любом случае эта встреча обычно не предполагает никакой реальной опасности для человека. Иное дело - встреча с монстром, который, будучи воплощением тератологического природного сдвига и одержимости чужим телом [17], порождает пограничные, угрожающие естественному ходу вещей и самой жизни героя ситуации, выступая в них в качестве инструмента исследования пределов человеческой идентичности. Встреча с ним - это чувственно переживаемый, травматичный опыт познания Иного, потенциально предполагающий различные трансформации "своего" в "чужое" и наоборот и широкий спектр возможных идентификационных толкований. В случае вампира это означает опосредованное укусом приобщение жертвы к кругу себе подобных, включение ее в цепную реакцию одержимости свежей кровью; по формулировке А.Секацкого, вампир стремится "преодолеть телесную разобщенность смертной природы", "разомкнуть малые круги кровообращения, чтобы слить их в единый крут циркуляции, теплокровный Океанос, вампирион" [18]. "Взломанное" тело жертвы с кровавыми отметинами на горле само по себе, таким образом, является недвусмысленным подтверждением агрессии монстра, уликой, свидетельствующей об удавшемся нападении вампира. Понятно, что здесь уже не приходится говорить о какой-либо иллюзорности или онтологической двойственности сверхъестественного события - чудовищное присутствие неоспоримо наглядно и зачастую изображается во всей своей шокирующей натуралистичности (особенно в современном хоррор-кино, которое, поддаваясь "соблазну визуального", демонстрирует все большую склонность "к показу ужасов как чисто физических, телесных - иными словами, видимых" [19]). Резюмируя сказанное, можно констатировать, что культурная мифология вампиризма и сложившиеся со временем формы ее художественной репрезентации подтверждают известное определение современного хоррора как "телесного" жанра, который в основном имеет дело с чудовищами (в отличие от классического "готического" романа, где от мира сверхъестественного представительствовали главным образом призраки), изображает приключения тел и апеллирует к эмоционально-физиологическим реакциям публики - в противовес, например, научной фантастике, повествующей о приключениях разума и трактуемой как когнитивный, "мыслительный" жанр [20].
      Разумеется, описанные выше принципы репрезентации вампирического не являются непреложными - это не эстетическая догма, а скорее изобразительная тенденция, допускающая существование ряда компромиссных вариантов. В анналах "черной" беллетристики XIX-XX веков можно отыскать немало произведений, в которых присутствие этого феномена обозначено лишь намеком, подано под флером таинственной неопределенности (более приличествующей бестелесным призракам, чем хищным голодным монстрам), и в таких случаях весьма непросто решить, с чем (или, вернее, с кем) именно довелось столкнуться героям данной повести либо новеллы [21]. Еще труднее отделить рассказы о вампирах от рассказов о зомби и оборотнях, от повествований о летаргии и некрофагии и т.п. - антураж, мотивный ряд, нарративные приемы в подобных сочинениях во многом совпадают с соответствующими элементами поэтики вампирских историй, а сами эти фантастические персонажи образуют вереницу гротескных образов, объединенных, вопреки всем внешним различиям, своей монструозной телесностью, своей двойственной - человеческо-нечеловеческой - природой. Однако несомненное своеобразие темы, которой посвящена данная книга, все же требует дифференциации этих формально сходных друг с другом повествований, и для выявления различий между ними необходимо более подробно охарактеризовать экзистенциальный статус и психофизический облик главного героя настоящих заметок.

      Приключения трупа

Вы их, Бог знает почему, называете вампирами,
но я могу вас уверить, что им настоящее русское название: упырь,
а так как они происхождения чисто славянского,
хотя встречаются во всей Европе и даже в Азии,
то и неосновательно придерживаться имени,
исковерканного венгерскими монахами,
которые вздумали было все переворачивать на латинский лад
и из упыря сделали вампира.
Алексей Константинович Толстой

Глаза его потускнели, но они глядят вверх.
Горе тому, кто пройдет мимо этого трупа!
Ибо кто может противиться его очаровывающему взгляду?..
Улыбаются окровавленные губы, словно у спящего человека,
мучимого нечистой совестью...
Много слез из-за него было пролито при его жизни.
Еще больше прольется после его смерти.
Проспер Мериме (4*)

      Прежде всего, неизбежно приходится констатировать, что герой этот имеет длительную и сложную культурную генеалогию. Общеизвестно, что задолго до проникновения в художественную литературу феномен вампиризма нашел отражение в мифологии и фольклоре, в легендах и верованиях различных народов мира, в многочисленных исторических хрониках и демонологической иконографии. Оставляя в стороне уходящие в глубину тысячелетий предания о Лилит (вавилонской дьяволице, пьющей кровь новорожденных), об античных ламиях и стригах, а также всевозможные ритуалы, суеверия и запреты в отношении крови, с древних времен бытующие в различных нехристианских культурах, имеет смысл задержать внимание на фигуре непосредственного предшественника литературного вампира - упыря или вурдалака, чей монструозно-зловещий образ складывается в европейском общественном и культурном сознании в XVII-XVIII веках.
      В этом образе соединились представления об одержимых дьяволом живых мертвецах, широко распространенные в западноевропейской христианской демонологии Средних веков, легенды о вервольфах, людях-оборотнях, которые способны превращаться в волков, а после смерти, согласно балканским и карпатским поверьям, становятся кровожадными зомби [22], и, наконец, слухи и сообщения о конкретных случаях вампиризма - с указанием названий мест, имен участников событий и страшных подробностей, призванных придать рассказанному правдоподобие. На рубеже XVII-XVIII столетий число подобных сообщений нарастает с такой пугающей быстротой, что они вызывают в странах Восточной Европы массовую панику, а в Западной Европе начинают фиксироваться на бумаге - в различных отчетах, трактатах, "размышлениях" и "рассуждениях", авторы которых стремятся тем или иным образом прояснить природу этого загадочного явления. Филип Рoр в "Историко-философском рассуждении о жующих мертвецах" (1679) объясняет феномен оживающих трупов вторжением дьявольской силы. С ним полемизирует Михаэль Ранфт в "Книге о мертвецах, жующих в могилах" (1728), утверждающий, что дьявол не может проникать в тела усопших. В декабре 1731 года предметом официального расследования австрийских оккупационных властей в Сербии становится дело крестьянина Арнольда Паоля, который умер в 1727 году в результате несчастного случая и, став вампиром, в последующие несколько лет истребил значительную часть населения родной деревни; весной следующего года эта история попадает во французскую и английскую прессу и таким образом обретает всеевропейскую известность. Именно с 1732 года слово "вампир" (искаженное славянское "упырь", в древнерусском языке письменно зафиксированное еще в 1047 году) начинает систематически употребляться в английском, французском и немецком языках и очень скоро проникает в литературу ("Путешествия трех английских джентльменов", 1734, опубл.1745) [23]. Вампиризм превращается в популярную тему интеллектуальных спекуляций медиков, философов и богословов: один за другим выходят в свет вампирологические тексты - "Физическое рассуждение о кровососущих мертвецах" (1732) Иоганна Кристиана Штока, "Рассуждение о людях, ставших после смерти кровососами, в просторечии именуемых вампирами" (1732) Иоганна Кристофа Роля и Иоганна Гертеля, "Рассуждение о вампирах в Сербии" (1733) Иоганна Генриха Цопфа и Карла Франциска Ван Далена, "О вампирах" (1739) Иоганна Кристиана Харенберга, "Рассуждение о вампирах" (1744) Джузеппе Даванцати и многие другие. Наиболее подробным и обстоятельным среди этих сочинений был двухтомный труд французского монаха-бенедиктинца, известного толкователя Библии дома Огюстена Кальме (1672-1757) "Рассуждения о явлении ангелов, демонов и духов, а также призраков и вампиров, в Венгрии, Богемии, Моравии и Силезии" (1746), который на долгое время сделался едва ли не главным источником сведений о вампиризме для авторов, обращавшихся к этой теме в исследовательских или художественных целях.
      Примечательно, что создателями вышеперечисленных трактатов (большинство их написано на латыни) являются немецкие, итальянские, французские - словом, западноевропейские - авторы, которые, однако, в основном рассматривают случаи вампиризма, имевшие место в Сербии, Венгрии, Богемии (то есть Чехии) и других восточноевропейских странах. Иначе говоря, они воспринимают это явление (и стремятся представить его читателям) как экзотически-жуткий феномен таинственной, "варварской", чужой культуры восточноевропейских земель, которой противопоставляют "просвещенный" взгляд извне, из цивилизованной, свободной от средневековых суеверий части Европы. Идеологичность подобной трактовки очевидна, несмотря на объективные этнические, социальные, религиозные, фольклорные различия, разделяющие Западную и Восточную Европу и предопределившие активное бытование в последней вампирских легенд и поверий. Для сюжета настоящих заметок, впрочем, важна не идеологическая подоплека западноевропейской квазинаучной и богословской вампирологии XVIII века, а сам факт изначальной дистанцированности взгляда. Заданный в этих сочинениях принцип "видения со стороны" породил впоследствии устойчивый художественный прием - в многочисленных романах, повестях и рассказах XIX-XX веков вампиры зачастую предстают иностранцами, путешествующими по свету в поисках новых жертв; в этих персонажах "культурно-бытовая инаковость естественно сочетается с инаковостью метафизической, с абсолютной трансцендентностью Чужого" [24]. Путешествие самих потенциальных жертв в незнакомые "варварские" земли - другой характерный мотив вампирских повествований (такова, в частности, завязка событий "Дракулы" Стокера) - также представляет собой ситуацию значимого межкультурного "переключения".
      Из второго тома трактата Дома Кальме, непосредственно посвященного вампиризму, впрямую заимствовал сведения для своей знаменитой мистификации "Гузла, или Сборник иллирийских песен, записанных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине" (1827) французский писатель-романтик Проспер Мериме. Из тридцати песен и баллад, составивших этот сборник, в семи прямо или косвенно говорится о вампирах ("Храбрые гайдуки", "Прекрасная Софья", "Ивко", "Константин Якубович", "Экспромт", "Вампир", "Кара-Али, вампир"), кроме того, в сердцевину цикла помещен очерк "О вампиризме" с пространной цитатой из книги Кальме (включающей историю Арнольда Паоля) и мнимыми воспоминаниями автора о своем путешествии в Далмацию, Боснию и Герцеговину в 1816 году, во время которого он якобы сам стал свидетелем пришествия вампира. Общеизвестно, что некоторые из этих прозаических баллад, выданных Мериме за французские переводы славянских песен, впоследствии были переложены стихами на русский язык Пушкиным и составили (вместе с песнями, восходящими к другим источникам) поэтический цикл "Песни западных славян" (1833-1834, опубл.1835); в трех из шестнадцати стихотворных баллад, входящих в пушкинский цикл, идет речь о вампирах. Именно "Песни западных славян" ввели в русский язык слово "вурдалак" (как уже говорилось выше, искаженное сербохорватское "ву(д)кодлак", обозначавшее волка-оборотня), которое последовательно употребляется Пушкиным в значении "вампир" и впрямую соотнесено с традиционным "упырем" славянского фольклора. "Западные славяне верят существованию упырей (vampire)", "Вурдалаки, вудкодлаки, упыри - мертвецы, выходящие из своих могил и сосущие кровь живых людей" [25], - поясняет автор в примечаниях к текстам баллад, опираясь в этих кратких характеристиках на сведения из очерка Мериме.
      Можно сказать, что упомянутый очерк (включенный в настоящую антологию) зафиксировал, как и книга Мериме в целом, долитературное - условно говоря, фольклорно-этнографическое - представление о вампирах, в известной мере архаичное для эпохи романтизма, когда формируется принципиально иной, близкий современному, образ этих таинственных существ. В трактовке, сложившейся в западноевропейском культурном сознании XVIII века и унаследованной Мериме, вампир - это порожденный суеверной народной фантазией неупокоившийся мертвец, который при жизни сам подвергся нападению вампира, либо был отлучен от Церкви или похоронен в неосвященной земле, либо, уже находясь в могиле, стал жертвой вторжения в его тело демонической силы. Так или иначе, это тело, не подвергаясь тлению, продолжает вести активную посмертную жизнь: одержимый сверхъестественным голодом, вампир способен поедать свои погребальные одежды и даже свою плоть - многочисленные примеры такого рода приводят Михаэль Ранфт и другие авторы трактатов о "жующих мертвецах" (включая дома Кальме, у которого Мериме и заимствует сведения о жутких звуках, доносящихся из могил, и о покойниках, грызущих "все, что их окружает, даже собственные тела") [26]. Однако чаще, гонимый все тем же голодом, вампир покидает место своего захоронения и совершает нападения на живых людей (нередко на собственных родственников), высасывая их кровь. Лишенный каких-либо человеческих эмоций и привязанностей, вампир-зомби вызывает лишь ужас, отвращение и желание тем или иным способом его уничтожить [27].
      Заметим, что у авторов, под пером которых складывался этот малопривлекательный образ, "сверхъестественная" и "демоническая" трактовка вампиризма зачастую вызывала скептическую усмешку, желание предложить ему иное, рациональное толкование или же, по выражению Мериме, вовсе "послать к чертям вампиров и всех тех, кто о них рассказывает". Создатели вампирологических трактатов неоднократно пишут о погребенных заживо жертвах летаргического сна, пытавшихся по пробуждении выбраться из гроба и принятых суеверными крестьянами за оживших покойников; выдвигаются и другие, сугубо медицинские объяснения, призванные лишить эту тему суеверного налета и ввести ее в рамки просветительского здравомыслия. Проспер Мериме, как уже говорилось, наследует этой традиции и, описывая случай вампиризма, коему он якобы сам был свидетелем, усматривает в странном поведении "жертвы" следствие истерии, а не гибельного укуса монстра. Добавим, что ироничный и вольнодумный век Просвещения, едва слово "вампир" закрепилось в европейском культурном лексиконе, перетолковал его в качестве социального иносказания, использовав для критики деспотических институтов "старого режима": почти одновременно с Голдсмитом, заклеймившим этим словом продажных судей, Вольтер в посвященной вампирам статье (ок.1770) из "Философского словаря" называет так "монахов, которые едят за счет королей и народа" [28]. В романе о Фаусте, опубликованном в 1791 году младшим современником Гете Фридрихом Клингером, вампиризм напрямую связывается с абсолютистской монархией, в буквальном смысле выпивающей жизненную энергию угнетенных сословий: Клингер описывает, как французский король Людовик XI скупает у крестьянской бедноты младенцев и пьет их кровь - "в безумной надежде, что его старое, дряхлое тело помолодеет от свежей и здоровой детской крови" [29]. Эта аллегорическая интерпретация темы в дальнейшем глубоко укоренится в общественно-политической речевой практике и, наложившись на новые социально-экономические реалии XIX века, породит известную формулу Маркса о присущей капиталистическому производству "вампировой жажде живой крови труда" [30].
      Однако, вопреки просветительской рационализации и публицистическому снижению, монструозный образ вампира-зомби, локализованный в балкано-славянских этно-культурных координатах, прочно утвердился в западноевропейском сознании XVIII столетия. В начале XIX века он оказался востребован литературой "тайны и ужаса" с ее инопространственной топикой, подвижной диспозицией реального и фантастического и проблематизацией человеческой идентичности. Включенная в новые, постклассические структуры субъективности, телесности, воображаемого, которые формировались в рамках "готической" прозы, фольклорно-этнографическая фигура упыря/вурдалака претерпела серьезную метаморфозу, обернувшись вскоре личностью совершенно иного масштаба. Характер перемены, как это нередко бывает, можно описать в пушкинских определениях: "красногубый вурдалак" из "Песен западных славян" превратился в "задумчивого Вампира", героя тревожных снов Татьяны Лариной.


      Первая кровь

Мы драмы мрачные с ним под вечер читали,
Склонялись вместе мы над желтым мертвецом,
Высокомерие улыбки и печали
Сковали вместе нас таинственным кольцом.
Но это черное и гибкое созданье
В конце концов меня приводит в содроганье.
"Ты дьявол", - у меня сложилось на губах.
Морис Роллина (5*)

Окованной навек глухими снами,
Дано ей чуять боль и помнить пир,
Когда, что ночь, к плечам ее атласным
Тоскующий склоняется вампир!
Александр Блок

      Обстоятельства рождения этого героя выглядят почти случайностью, хотя, как мы постарались показать выше, оно было обусловлено серьезными изменениями, происходившими на рубеже XVIII-XIX веков в западной литературе и культуре, - в первую очередь, помещением в зону художественно-философской рефлексии ключевой для новоевропейского сознания проблемы Другого. Столь же закономерной представляется изначальная связь вампирского литературного мифа с парадигматической личностью эпохи романтизма - властителем дум Европы начала XIX столетия лордом Байроном.
      В конце мая 1816 года Байрон, навсегда покинувший родину и находившийся в добровольном изгнании, прибыл в Швейцарию, где впервые встретился с другим английским поэтом-изгнанником - Перси Биши Шелли. Вместе с Шелли по Европе путешествовали его гражданская жена Мери Годвин, дочь знаменитого философа Уильяма Годвина, и ее сводная сестра (точнее, падчерица Годвина) Джейн Клер Клермонт, экзальтированно влюбленная в Байрона и мечтавшая о новой встрече с ним. Байрона же сопровождал в качестве личного врача и секретаря Джон Уильям Полидори - молодой медик англо-итальянского происхождения, не лишенный (несмотря на постоянное присутствие рядом первого поэта Англии) собственных литературных амбиций и имеющий самое непосредственное отношение к сюжету настоящих заметок. Встретившись в женевской гостинице "Англия", путешественники вскоре перебрались в окрестности швейцарской столицы - Байрон и Полидори поселились на старинной вилле Диодати, расположенной в селении Колоньи у южной оконечности Женевского озера, а чета Шелли и Клер Клермонт - в коттедже Мезон Чеппиус в десяти минутах ходьбы от виллы. Лето выдалось дождливым, и зачастую непогода с самого утра запирала двух именитых англичан и их спутников в стенах виллы Диодати, заставляя коротать время в разговорах о литературе, философии и науке и чтении книг. Среди последних оказалась "Фантасмагориана, или Собрание историй о привидениях, призраках, духах, фантомах и проч." (1812) - французский перевод первых двух томов пятитомной немецкой "Книги привидений", изданной И.А.Апелем и Ф.Лауном в 1811-1815 годах. В один из июньских вечеров (согласно дневнику Полидори, 17 июня) Байрон, впечатленный "готическими" сюжетами "Фантасмагорианы", предложил собравшимся устроить литературное состязание и каждому сочинить "страшную" повесть. Идея была встречена с энтузиазмом.
      Самый значительный и эффектный плод этого состязания сделался со временем классикой английской и мировой словесности, вдохновил целый ряд продолжений и переложений, вызвал к жизни обширную научную литературу, инспирировал множество киноверсий и породил собственный культурный миф, равновеликий и во многих отношениях параллельный вампирскому мифу. Спустя несколько дней, проведенных в тщетных попытках сочинить леденящий душу рассказ, Мери Годвин (более известная ныне как Мери Шелли) создала первоначальный набросок романа, впоследствии вошедшего в историю литературы под названием "Франкенштейн, или Современный Прометей" (1816-1817, опубл.1818). Эта книга - не только оригинальный философский роман и отправная точка европейской научно-фантастической литературы, но и один из ярчайших образцов "готической" прозы, предвосхитивший многочисленные зомби-истории современной хоррор-культуры и, кроме того, косвенно затрагивающий интересующую нас тему [31].
      Шелли и Байрон, по словам Мери, "наскучив прозой", вскоре "отказались от замысла, столь явно им чуждого". Клер Клермонт не принимала участия в состязании, а Полидори "придумал жуткую даму, у которой вместо головы был череп" [32], но, не сумев развить сюжет, вынужден был предать свой вымысел забвению. Однако в те же июньские дни им было задумано - а в конце лета написано - другое произведение в "готическом" духе: основываясь на устном рассказе Байрона, который он удержал в памяти, Полидори создал небольшую повесть "Вампир", получившую вскоре всеевропейский резонанс и сделавшую вампиризм модной литературной темой, каковой он остается и по сей день. Весьма вероятно, что толчком к написанию этой повести стало посещение виллы Диодати писателем Метью Грегори Льюисом, автором скандально знаменитого "готического" романа "Монах" (1796), случившееся в середине августа, спустя два месяца после памятного литературного состязания. "Увиделись с могильщиком Аполлона [33], сообщившим нам множество тайн своего ремесла. Беседуем о привидениях" [34], - пишет 18 августа 1816 года Мери Шелли в дневнике, который она вела вместе с Перси во время их пребывания в Женеве, и приводит далее несколько рассказанных Льюисом жутких - вполне в духе "Фантасмагорианы" - историй, в основном с немецким колоритом. Впоследствии, кстати, Байрон говорил Томасу Медвину (волею судьбы ставшему его первым биографом), что свою историю о вампире, которую использовал Полидори, он рассказывал именно во время августовского визита Льюиса на виллу [35]; однако другие биографы полагают, что в памяти поэта соединились два вечера, проведенные в разговорах на сходные темы.
      Думается, нет необходимости излагать здесь содержание повести Полидори - она не раз переводилась на русский язык, а ее новый, не публиковавшийся ранее перевод следует непосредственно за настоящим предисловием. Однако принципиально важно заметить, что в лице демонического лорда Рутвена, становящегося причиной гибели молодых героев повествования - романтически настроенного Обри, его сестры и прелестной гречанки Ианфы, - читателю явлен образ вампира, который заметно отличается от прежнего, бытовавшего в культурном сознании предыдущего столетия. Вместо фольклорного упыря, оживленного чужеродной злой силой и лишенного всяких человеческих чувств и привязанностей, на страницах повести выведен блистательный, утонченный и порочный аристократ, разочарованный скиталец, циничный соблазнитель юных, неопытных душ. Лорд Рутвен, каким изобразил его Полидори, "вызывает ужас и обостренный интерес. От него бегут в страхе и к нему возвращаются под воздействием непонятной влекущей силы. Он не выбирает жертв из числа ближайших родственников, как делали славянские вампиры. У него вообще нет родственников. Он подвижен, обольстителен, его жертвой может стать каждый. <...> Он близок ко двору, на него возлагают важную дипломатическую миссию. Его внешность и манеры безупречны и не меняются, даже когда он умирает от разбойничьей пули в горном ущелье. Он - чудовище, но его принадлежность к высшему кругу общества не вызывает сомнений. Он подвержен модным аристократическим порокам и следит за движением золота по зеленому сукну карточного стола с не меньшим вниманием, чем за током крови по венам своих жертв" [36]. Он не боится дневного света (в отличие от своих многочисленных кинематографических собратьев, которым не по нраву солнечные лучи), его жертвы - опять-таки вопреки и классической, и современной трактовке вампиризма - не обращаются в вампиров, а попросту умирают. В согласии с фольклорной традицией Рутвен представлен как мертвец, необъяснимым образом вернувшийся к жизни, однако, за исключением "мертвенного взгляда серых глаз", ничто в его облике и поведении не выдает в нем выходца с того света - наоборот, он отличается сверхвитальностью, которая одновременно и ужасает, и притягивает окружающих. Эта сверхвитальность имеет в изображении автора повести отчетливо эротические черты, и можно утверждать, что Полидори первым - по крайней мере в прозе - соотнес вампиризм с темой сексуальной страсти, отмеченной двойственностью страха/влечения; развитием этой метафорики (о которой мы в дальнейшем поговорим более подробно) стала викторианская литературная вампириана, увенчавшаяся "Дракулой" Стокера, а впоследствии ее принялись активно эксплуатировать кинематограф и "черная" беллетристика XX века. В повести Полидори, таким образом, намечены смысловые контуры позднейшей культурной мифологии вампиризма, принципиально отличной от фольклорно-этнографической трактовки темы [37]: вампир обретает способность к временной, тактической социализации и амбивалентный эротический шарм. Здесь же берет начало расхождение вампирских и зомби-историй - в современной хоррор-культуре они существуют как два независимых друг от друга и одинаково влиятельных жанра, различающихся главным образом психофизикой их главных героев: в противовес механически-бесстрастному живому мертвецу, представляющему собой "бессмысленный труп", облик вампира выдает его одержимость мрачными страстями [38], которая заставляет подозревать в нем неожиданное для столь экстраординарного существа посюстороннее, эмоциональное, человеческое измерение.
      Наделяя подобными страстями своего лорда-вампира, Полидори несомненно ориентировался на психологический и даже внешний облик героев байроновских поэм - и на образ самого Байрона, каким он сложился в сознании его современников. Общеизвестно, что блистательный и беспримерный литературный успех Байрона, его радикальные политические взгляды и резкие заявления, его многочисленные любовные победы, сенсационные слухи о его частной жизни, драматичные и скандальные обстоятельства его развода и его добровольно-вынужденное изгнание, преломившись сквозь призму его произведений, способствовали скорому рождению эффектного романтического образа поэта, в котором оказались нераздельно соединены возвышенные духовные стремления и глубочайшая, почти демоническая порочность. Блоковское "Он - Байрон, значит - демон" [39] написано спустя столетие, когда представление о Байроне-имморалисте, ниспровергателе моральных устоев, дьяволопоклоннике, искусителе и совратителе невинных душ уже давно сделалось культурным клише, однако и в первой трети XIX века личность автора "Чайльд-Гарольда", "Гяура", "Корсара", "Лары" воспринималась многими как олицетворение темных, запретных, безумных страстей и чудовищных нравственных преступлений, окутанных мрачным покровом тайны. Свою лепту в этот зловещий образ внес и скандально известный роман леди Каролины Лэм "Гленарвон" (1816), в сюжете которого, среди прочего, отражена история ее недолгих, но бурных любовных отношений с Байроном, имевших место в 1812 году. В заглавном герое романа Кларенсе де Рутвене, лорде Гленарвоне - ирландском террористе, убийце, похитителе и совратителе женщин - налицо портретное сходство с именитым поэтом; вопреки своей порочности Гленарвон наделен неотразимой привлекательностью - которой он, несомненно, обязан неугасшей страсти сочинительницы к Байрону, очень скоро доведшей ее до безумия.
      Именно из "Гленарвона" Полидори заимствовал фамилию Рутвен, тем самым напрямую ассоциировав героя своей повести с героем книги Каролины Лэм и его прославленным прототипом, очевидным, пожалуй, любому осведомленному читателю того времени; некоторые обстоятельства пребывания Рутвена в лондонском высшем свете непосредственно отсылают к биографии Байрона и перипетиям его отношений с Каролиной (ряд таких параллелей отмечен в комментарии к "Вампиру" в настоящем издании). И конечно, "в зеркале повести Полидори, пусть не вполне верно, с искаженными контурами, отражается мир подлинной байроновской поэзии - с демоническими героями-имморалистами, с философией "высокого зла", с великой любовью и великим страданием" [40]. Поэтому, даже если бы "Вампир" не был связан с именем Байрона при первом своем появлении в печати, он все равно воспринимался бы как произведение байронического толка; Полидори, по сути, лишь зафиксировал на бумаге закономерное и неизбежное обращение романтического "демона", ассоциировавшегося с поэзией и личностью Байрона, в новоевропейского вампира, реализовав тем самым глубинную внутреннюю потребность "готической" литературы в этом герое.
      Случилось, однако, так, что "Вампир" предстал на суд читателя не просто как байроническое, но как байроновское произведение. 1 апреля 1819 года в "Нью мансли мэгэзин", принадлежавшем издателю Генри Кольберну, были напечатаны три тематически взаимосвязанных текста; первый и третий, как явствовало из вступительной редакционной заметки, оказались в распоряжении сотрудников журнала минувшей осенью, а второй, по предположению современных исследователей, был написан редактором Алариком Уоттсом в качестве пояснительного комментария к публикации. Первым текстом был анонимный "Отрывок письма из Женевы с историями из жизни лорда Байрона еtc.", в котором рассказывалось о пребывании знаменитого поэта и его спутников в Швейцарии и в том числе - о чтении ими "Фантасмагорианы" и последующем литературном состязании на вилле Диодати. В конце письма автор выражал надежду на то, что его корреспонденту "будет чрезвычайно любопытно ознакомиться с набросками, вышедшими из-под пера столь гениального человека, равно как и тех, кто находился под его непосредственным влиянием" [41]. Далее следовали заметки Уоттса, в которых давался беглый очерк легенд и преданий о вампирах начиная с древних времен, довольно подробно излагалось дело Арнольда Паоля, цитировалось "величественное и пророческое проклятие" [42] в адрес заглавного героя байроновского "Гяура", произносимое матерью убитого им Гассана [43], упоминались "Талаба-разрушитель" Саути и трактат Огюстена Кальме, а также приводился перечень именований вампиров у различных народов мира. Третьим текстом, венчавшим собой всю эту подборку материалов, был "Вампир" Полидори, преподнесенный читателям как "повесть лорда Байрона". Как стало известно впоследствии, решение напечатать "Вампира" под именем Байрона принял - накануне публикации - сам Кольберн, стремившийся поправить серьезно пошатнувшиеся финансовые дела журнала, представив читающей публике новое сочинение прославленного автора. Его расчет оправдался: повесть вернула "Нью мансли мэгэзин" на путь коммерческого успеха, кроме того, в апреле того же года "Вампир" был напечатан отдельной книгой в Лондоне (также под именем Байрона) и анонсирован к публикации в Париже журналом "Вестник Галиньяни".
      Историки литературы расходятся во мнениях относительно того, какую роль играл в этой истории сам автор повести. Известно, что в середине сентября 1816 года Байрон, раздраженный заносчивостью и литературными претензиями Полидори, уволил его, снабдив напоследок деньгами и рекомендациями, и в Италию, куда оба намеревались направиться, каждый из них поехал своим путем. В апреле 1817 года Полидори вернулся в Англию и обосновался в Норвиче, где открыл медицинскую практику; однако, не преуспев на этом поприще, он вскоре решил заняться литературой. Обстоятельства, в результате которых осенью 1818 года в редакции "Нью мансли мэгэзин" оказалась рукопись "Вампира", до сих пор остаются не до конца проясненными. Основываясь на различных косвенных свидетельствах, одни исследователи считают (вслед за Байроном), что появление повести в печати под байроновским именем состоялось с согласия Полидори и что именно им было написано пресловутое "Письмо из Женевы", отрывок из которого предварял текст "Вампира" в журнальной публикации и первых книжных изданиях [44]; другие оспаривают эту точку зрения, полагая автором письма второстепенного литератора Джона Митфорда [45], из-под пера которого впоследствии вышла "Частная жизнь лорда Байрона" (опубл.1828).
      Как бы то ни было, в апреле 1819 года "Вампир" Джона Уильяма Полидори, вдохновленный устным рассказом Байрона, начал под именем последнего свой триумфальный путь по Европе. Волею случая бывший врач и секретарь знаменитого поэта, не столько надеясь на успех своего дебюта, сколько нуждаясь в деньгах, способствовал рождению нового литературного героя и связанного с ним культурного мифа. Его небольшая повесть "запустила цепную реакцию, которая вознесла этот миф к высотам художественной психологии и низвергла в бездны садистической вульгарности, сделав вампира (наряду с чудовищем Франкенштейна) наиболее сложной и притягательной фигурой, когда-либо порожденной "готическим" воображением" [46].


      Первая кровь, часть вторая

Но что за образ, весь кровавый,
Меж мимами ползет?
За сцену тянутся суставы,
Он движется вперед,
Все дальше, - дальше, - пожирая
Играющих, и вот
Театр рыдает, созерцая
В крови ужасный рот.
Эдгар Аллан По (6*)

      Байрон пришел в негодование, когда узнал, находясь в Венеции, что в Англии под его именем вышла в свет не принадлежащая ему повесть. "Черт бы побрал "Вампира"! Что мне известно о вампирах? Вероятно, какое-нибудь мошенничество книготорговцев; разоблачите его в торжественном печатном заявлении" [47], - пишет он 24 апреля 1819 года своему другу Дугласу Киннэрду, довольно точно угадывая суть происшедшего. 27 апреля он узнает от своего издателя Джона Меррея об авторстве Полидори, с чьих слов редактору журнала (речь идет об Аларике Уоттсе) и стало известно о причастности Байрона к происхождению замысла "Вампира". В этом же письме сообщается, что не кто иной, как Генри Кольберн изъял редакторскую преамбулу (где разъяснялся истинный характер байроновского участия в создании повести) и представил "Вампира" читателям всецело как сочинение Байрона. В тот же день поэт направляет издателю парижского "Вестника Галиньяни" протестующее письмо, решительно отрицая свое авторство и даже какое-либо знакомство с содержанием пресловутой повести: "Если книга умна, было бы недостойно отнимать у подлинного автора, кто бы он ни был, его заслуги; если же нелепа, то я хотел бы отвечать только за собственную глупость, и ничью более. <...> Помимо всего прочего, я испытываю личное отвращение к "вампирам", и весьма отдаленное знакомство с ними побуждает меня ни в коем случае не обнародовать их секретов" [48].
      Полидори по настоянию байроновского друга Джона Кэма Хобхауза в открытом письме Кольберну, опубликованном в "Курьере" 5 мая, вынужден был публично рассказать об истинных обстоятельствах создания повести, имевшей неожиданно шумный успех. Тем временем Байрон получил от Меррея экземпляр "Вампира". "Нет надобности говорить, что он не мой", - констатирует он в письме своему издателю 15 мая. С этим же письмом он направляет Меррею сохранившийся у него набросок собственной повести, начатый в памятную ночь на вилле Диодати и оставшийся незавершенным, - дабы издатель сам мог оценить, "сколь она похожа на то, что издал м-р Кольберн" [49]. Байрон позволяет Меррею напечатать ее - и 28 июня подлинная байроновская повесть, озаглавленная "Фрагмент" и датированная 17 июня 1816 года, публикуется под одной обложкой с поэмой "Мазепа" и "Одой Венеции".
      Фабула байроновского "Фрагмента" (в современных изданиях нередко публикуемого под названиями "Погребение" или - как, например, в настоящей антологии - "Огаст Дарвелл") соответствует завязке "Вампира": путешествие двух англичан в средиземноморские страны, во время которого один из них оказывается при смерти и берет со своего спутника торжественную клятву, что тот будет молчать о его кончине. Вампирическая природа Огаста Дарвелла нигде не явлена открыто (что формально подтверждает декларированное Байроном отсутствие интереса к этой теме), однако инфернально-демоническая суть его образа, обозначенная в тексте немногими выразительными штрихами, делает этого героя непосредственным предшественником лорда Рутвена. И все же различия двух произведений налицо. "Повествование Байрона энергично и стремительно; самый рассказ от первого лица увеличивает психологическое напряжение. Атмосфера таинственного и страшного сгущается во "Фрагменте" постепенно; воображение читателя скользит по тонкой грани между реальным и потусторонним. Это тот тип ведения рассказа, который называют суггестивным, подсказывающим, намекающим. Полидори попытался сохранить его - но успел лишь отчасти: он огрубил сюжет, выпрямил и упростил психологические характеристики; рассказ его, наполненный устрашающими приключениями, выглядит более затянутым и вялым, чем, казалось бы, почти лишенные внешних событий страницы байроновского "Фрагмента"" [50]. Иначе говоря, отрывок Байрона по своей поэтике близок к традиционной "готической" прозе: в нем выведен "герой с суггестивно обозначенной, но не реализовавшейся окончательно в тексте сверхъестественной природой", а стиль и даже само заглавие напоминают о жанре "готического" фрагмента, который утвердился в английских журналах с 1770-х годов как специфическая форма короткого, сюжетно незавершенного повествования, призванного создавать атмосферу страха и тайны [51]. Между тем "Вампир" скорее предсказывает более позднюю литературу "ужаса" (в частности, французскую "неистовую" словесность) с ее ориентацией на внешне броские, натуралистические, театрализованные эффекты и мелодраматические сюжетные ходы. Связанные друг с другом общими обстоятельствами возникновения и фабульными параллелями, произведения Байрона и Полидори тяготеют тем не менее к стадиально разным пластам "готической" литературы.
      Появившись в печати, байроновский "Фрагмент" не вызвал к себе никакого интереса, хотя и был перепечатан в 1819 году издательством Галиньяни в качестве приложения к повести Полидори и разъяснением относительно авторства обоих произведений; разъяснение, однако, было внутри книги, а на титульном листе значилось: "Вампир, повесть высокочтимого лорда Байрона". В том же году вышли в свет два французских перевода повести (Анри Фабера и Амедея Пишо), также под именем Байрона и уже без каких бы то ни было пояснений. В 1819-1821 годах несколько разных переводов "Вампира" были опубликованы в Германии; именно как байроновскую знал эту повесть Гофман, предваривший свой безымянный рассказ (уже упоминавшийся нами выше) беседой "Серапионовых братьев" о "вампирическом Байроне" [52]. Во Франции перевод Фабера стал поводом для пространной рецензии писателя-романтика Шарля Нодье, расценивавшего появление подобной книги и ее успех у читателя как элементы "романтического рода" в литературе, ведущим представителем которого, разумеется, признавался Байрон. По словам рецензента, эта повесть "рекомендует себя читателям именем ее автора, известностью его путешествий, полных приключениями, его романтическим характером, его гениальностью. <...> Вампир, своей ужасной любовью, будет тревожить сны всех женщин [53]; и вскоре, без сомнения, это чудовище, вышедшее из гроба, передаст свою неподвижную маску, свой замогильный голос, свой мертвенно-серый взор... Мельпомене бульваров - и тогда какой только успех не ждет его!" [54] Этому предсказанию помог сбыться сам Нодье - в феврале 1820 года при его содействии публикуется двухтомный роман Сиприена Берара "Лорд Рутвен, или Вампиры" (написанный, как ясно уже из названия, по мотивам повести Полидори), а вскоре Нодье, Ашиль Жоффруа и Пьер Франсуа Кармуш переделывают его в мелодраму, с огромным успехом представленную в июне на парижской сцене. В 1823 году восторженным зрителем этой постановки стал двадцатилетний Александр Дюма, впоследствии подробно описавший свои впечатления в мемуарах. След увлечения "Вампиром" легко обнаруживается и в его "Графе Монте-Кристо" (1844-1846), заглавный герой которого изображен в ряде сцен сквозь призму романтически интерпретированного вампиризма; более того, в этих сценах романа Монте-Кристо впрямую именуется лордом Рутвеном, причем это сравнение, подхваченное другими персонажами, принадлежит лично знавшей Байрона итальянской графине Г. (едва ли не намек на знаменитую возлюбленную поэта Терезу Гвиччиоли). "Байрон клялся мне, что верит в вампиров; уверял, что сам видел их; он описывал мне их лица... Они точь-в-точь такие же: черные волосы, горящие большие глаза, мертвенная бледность..." [55] - рассказывает графиня, "удостоверяя" личным опытом ставшую к тому времени устойчивой ассоциацию персоны Байрона с вампирической темой. Спустя еще пять лет Дюма в соавторстве с Огюстом Маке написал по мотивам "Вампира" Нодье-Жоффруа-Кармуша одноименную пьесу; эта "фантастическая драма в пяти актах и десяти картинах" была представлена на сцене театра "Амбигю комик" в декабре 1851 года. К тому времени, впрочем, вампиры уже основательно обжились и обустроились на подмостках французских и европейских театров: после триумфа инсценировки Нодье им посвящаются десятки пьес самых разных жанров - "готические" драмы, мелодрамы, фарсы, бурлески, водевили, оперные и балетные постановки, в которых активно применяются неожиданные технические изобретения, экзотические костюмы, грим, декорации и реквизит, всевозможные оптические эффекты и т. п. Их ниспровергают критики, полагая безнравственным представление на сцене подобных сюжетов и персонажей [56], - но восторженно принимает публика, жаждущая яркого, броского, зрелищного, провокационного и пугающего. Истории о вампирах, тем более рассказанные не с книжных страниц, а с театральных подмостков, предоставляют все это в избытке.
      К тому времени, когда вампиры и вампиризм сделались модной темой европейской литературы и театрального репертуара, почти всех ее зачинателей, коротавших в 1816 году ненастные вечера на вилле Диодати, уже не было в живых. В 1817 году по дороге на Ямайку умер от желтой лихорадки Метью Грегори Льюис; в 1821 году, так и не вкусив литературной славы от изданного под чужим именем "Вампира", однако успев напечатать свой единственный роман "Эрнест Берчтольд, или Современный Эдип" (1819) (также задуманный и начатый памятным летом 1816 года), отравился Джон Полидори. В июле 1822 года в средиземноморском заливе Специя утонул Шелли, в апреле 1824 года в Греции лихорадка, ставшая причиной смерти Льюиса, пресекла и жизнь Байрона; сравнительно долго прожили лишь Мери Шелли и Клер Клермонт. Литературное состязание, участниками которого им довелось стать в молодости, постепенно уходило в прошлое вместе с вдохновившей его романтической эпохой; однако, как и порожденные им литературные произведения, оно со временем сделалось влиятельным элементом "готической" культурной мифологии, связующим вампирическую и франкенштейновскую парадигмы. Известное по дневникам, воспоминаниям и другим свидетельствам, чью надежность подчас невозможно проверить (как в случае с "Отрывком письма из Женевы", даже автор которого окончательно не установлен), и имеющее отчетливый - хотя, возможно, и не осознававшийся его участниками - металитературный смысл [57], это состязание в XX столетии превратилось в объект постмодернистской художественно-биографической игры. Знаменитый "готический" вечер на вилле Диодати по меньшей мере четырежды изображался на киноэкране, и если в классической "Невесте Франкенштейна" (1935) Джеймса Уэйла участники состязания представлены как вдохновенные гении романтизма, то в более поздних версиях они оказываются инициаторами безумного, фантасмагорического ночного действа, полного экстравагантных, эпатирующих и жутких подробностей. Самой известной из этих киноверсий является "Готика" (1986) британского режиссера-поставангардиста Кена Рассела, иронически смещающая акценты традиционных, "правильных" жизнеописаний и изображающая Клер Клермонт истеричной, страдающей эпилепсией нимфоманкой, Мери Шелли - запуганной собственными и чужими страхами невротичкой, Перси Шелли - визионером-безумцем и нарколептом, Полидори - морфинистом, закомплексованным неудачником и отвергнутым любовником Байрона, а самого Байрона (в роли которого демонически хмурится ирландец Гэбриел Бирн) - одержимым сексом и кровью вампиром. Действие фильма, включающее в себя и чтение "Фантасмагорианы", и вызывание духов, строится как вереница гротескных, пограничных между явью и сном эпизодов, фиксирующих постепенное погружение героев в кошмар, в темные глубины собственного подсознания. "Готика" демонстрирует намеренный отказ от каких бы то ни было претензий на правдоподобие и осуществляет игровой пересмотр знаменитых биографий, преломляя их сквозь призму литературных произведений, порожденных ими художественных мифов, скандальных околобиографических слухов о Байроне и его окружении, жанровых конвенций хоррор-кино и фирменных расселовских галлюцинаторных фантазий. Как и в других своих фильмах, режиссер проявляет здесь присущее ему незаурядное изобразительное мастерство (временами приводящее к явной избыточности стиля), искусно вплетая реальные факты и образы, запечатленные культурной памятью, в визуальную ткань картины [58]. В аналогичной манере свободного оперирования фактами (хотя и не столь эпатажно) сделаны и другие киновариации на тему виллы Диодати - "Лето призраков" чешского эмигранта Ивана Пассера и "Грести по ветру" испанца Гонсало Суареса (оба фильма сняты в 1988 году).
      Не осталась в стороне от этого сюжета и позднейшая художественная литература. Едва ли есть смысл даже бегло упоминать на этих страницах его многочисленные отголоски в сочинениях различных авторов, но два сравнительно недавних примера представляются показательными для характеристики современного восприятия темы. "Тайная история лорда Байрона, вампира" (1995) английского писателя Тома Холланда, продолженная романом "Раб своей жажды" (1997), реанимирует образ демонического лорда, заданный некогда Полидори, открыто и, так сказать, программно, что ясно из самого названия книги; в изображении Холланда Байрон, волею судьбы ставший "императором вампиров", мучительно тяготится бременем своего бессмертия и тем проклятием, которое он навлек на собственный род. Сочинения Байрона и подробности его биографии, широко используемые Холландом, вплетены в извилистый двухвековой сюжет, в перипетиях которого то и дело без труда угадываются коллизии "Интервью с вампиром" Энн Раис (в "Рабе своей жажды", в свою очередь, привлекается материал "Дракулы" и даже присутствует Брэм Стокер в качестве одного из рассказчиков). Пресловутый "готический" вечер на швейцарской вилле предстает всего лишь проходным эпизодом в судьбе главного героя "Тайной истории...", уже вступившего на кровавую стезю вечной жизни, хотя все ключевые моменты этого вечера (разговор поэтов о "жизненном принципе", натолкнувший Мери на идею "Франкенштейна", чтение "страшных" рассказов, вышеупомянутое кошмарное видение Шелли) в описании Холланда сохранены.
      Иное дело - роман молодого аргентинского прозаика Федерико Андахази "Милосердные" (1998). Вилла Диодати здесь - основное место действия, а литературное состязание и рождение "Вампира" - кульминационная точка повествования; более того, месяцы, проведенные знаменитой пятеркой в Швейцарии, автор называет "летом, изменившим развитие мировой литературы", а повесть Полидори - произведением, открывшим "новые горизонты", "краеугольным камнем" вампирического жанра. Импульсом к написанию этого романа, несомненно, стало своеобразное, связанное с ситуацией двойного авторства происхождение "Вампира", чья генеалогия, по словам писателя, является "всего лишь ключом, который позволяет сделать... невероятные открытия, имеющие отношение к самому понятию литературного отцовства" [59]. Реализуя это обещание, автор "Милосердных" рассказывает гротескно-пародийную историю об экстравагантной сделке, которую прибывший в Швейцарию доктор Полидори заключает с таинственной и, как вскоре выясняется, монструозной Анеттой Легран, пишущей ему пространные письма. Обделенный талантом и мучительно завидующий дарованию и славе Байрона, презираемый и высмеиваемый всеми обитателями виллы, Полидори соглашается обменять свое мужское семя (в силу причудливой игры природы как воздух необходимое уродливой, крысоподобной Анетте и двум ее сестрам для продолжения собственного существования) на текст некоей повести, обнародовав которую под своим именем, он обретет чаемый литературный успех. Поразив насмешников своим "детищем" (каковым, разумеется, оказывается "Вампир") и мысленно приготовившись стать "щедрым и плодовитым зачинателем новых творений слова, сколь загадочных, столь и великих", новоявленный "автор" вскоре испытывает жестокое разочарование: его "муза мрака" внезапно исчезает, а когда доктор находит ее опустевшее убежище, он обнаруживает ворох писем, из которых следует, что к гению Анетты Легран ранее прибегали - на тех же условиях - и другие искатели литературной славы. Среди них - его наниматель лорд Байрон, создатель "Пиковой дамы", Шатобриан; Полидори находит также "три письма от некоего Э.Т.А.Гофмана, с полдюжины от какого-то Людвига Тика" [60]. Шокирующее открытие ввергает байроновского секретаря в безумие, от которого ему не суждено очнуться до самой смерти.
      "Милосердные" - как, впрочем, и "Тайная история..." Холланда - написаны человеком, почти наверняка смотревшим расселовскую "Готику" (и, похоже, скандально знаменитых "Уродцев" (1932) Тода Браунинга) и перенявшим продемонстрированные в ней принципы работы с романтическим культурным материалом. Подобно Расселу, Андахази интегрирует этот материал в постмодернистское пространство раскованно-рискованной игры смыслами: буквализуя традиционную метафору творчества как порождения художественного произведения, он переводит "связь музы и вдохновения со страстью... на гротескно-иронический язык сексуально-физиологических отправлений. <...> Фаустианский пакт с дьяволом оборачивается пактом на сексуальное донорство, которое в качестве воздаяния обеспечивает творческое самовыражение писателя или поэта" [61]. Намеренно эпатажный в самом своем замысле и в ряде эпизодов напрямую смыкающийся с порнографическим дискурсом, роман Андахази деконструирует метафоры и другие риторические фигуры романтизма (в том числе метафору вампиризма, очевидным аналогом которого выступают сексуальные коллизии книги), вскрывая и радикализируя их потаенные смыслы.


      Другие

Недоброй красоты жестокая загадка
На колдовском лице читается у ней,
И в вас ее глаза, что скальпеля острей
И мягче бархата, вонзаются украдкой.
Сокрыто в ней одной все зло миропорядка.
Она вампир, пленять умеющий людей,
А после кровь из них сосущий тем больней,
Что яд он точит с губ, когда целует сладко.
Морис Роллина (7*)

Ее стенанья яростны и грубы,
Ее глаза зловещи и унылы,
И страшны угрожающие зубы
На розоватом мраморе могилы.
Николай Гумилев

      Ознаменовавший радикальный сдвиг вампирической парадигмы, "Вампир" Байрона/Полидори предопределил широкое распространение этой темы в европейских литературах. Вскоре после публикации рецензии на французский перевод этой повести Шарль Нодье выпустил в свет собственное произведение, в котором присутствуют вампирические мотивы, - прозаическую поэму "Смарра, или Ночные демоны" (1821). Стилизованный под античность и полный аллюзий на греко-римскую классику сюжет осложнен у Нодье реминисценциями южнославянского фольклора и мрачно-гротескными романтическими образами, создающими атмосферу гнетущего, неотступно преследующего человека страшного сна. Среди грезящихся повествователю фантастических чудовищ властвует Смарра - злой дух, демон кошмара. В описании Полемона, одного из героев поэмы, это существо подчеркнуто нечеловеческой, инфернально-хтонической природы, напоминающее инкуба средневековой демонологии, в котором вместе с тем различимы черты и повадки вампира: "...он... раскрывает диковинно изрезанные крылья, взмывает вверх, падает вниз, раздувается, съеживается и, вновь сделавшись мерзким карликом, сияющим от радости, вонзает мне в сердце тонкие стальные когти, с коварством пиявки пьет мою кровь, разбухает, поднимает огромную голову и хохочет". В дальнейшем вполне вампирическое действо - также с участием Смарры - засвидетельствовано и самим рассказчиком: "Шрам Полемона сочился кровью, а Мероя, хмелея от наслаждения, вздымала над головами алчущих подруг растерзанное в клочья сердце солдата, только что вырванное из его груди. Она отнимала, отвоевывала это сердце у жадных до крови ларисских дев. Отвратительную добычу царицы ночных ужасов охранял быстрокрылый Смарра, паривший над нею с грозным свистом. Сам он лишь изредка прикасался кончиком своего длинного хоботка, закрученного, как пружина, к кровоточащему сердцу Полемона, дабы хоть на мгновение утолить мучившую его нестерпимую жажду..." [62] Вампиризм наряду с другими "ужасами" предстает в "Смарре" порождением ночных кошмаров, которые носят откровенно литературный, условно-игровой характер: заметим, что в первом издании книга мистификаторски представлялась читателю как "романтические сновидения, переведенные со словенского графом Максимом Оденом" (очевидная анаграмма фамилии Нодье), а в предисловии к изданию 1832 года писатель, раскрыв свое авторство, определил "Смарру" как "центон, пастиш классиков", "вымысел Апулея, украшенный... розами Анакреона" [63].
      В подобном "сновидческо-литературном" ключе тема вампиризма решена и у другого французского романтика и родоначальника декаданса - Теофиля Готье, перу которого принадлежит новелла "Любовь мертвой красавицы" (1836), включенная в настоящую антологию. История священника Ромуальда, влюбившегося в куртизанку-вампиршу, охватывает трехлетний период, в продолжение которого герой новеллы ведет двойную, "сомнамбулическую" жизнь: днем он скромный и набожный кюре, проводящий время в покаянных молитвах и умерщвлении плоти во французской глуши, ночью же - светский щеголь, богатый и знатный любовник обольстительной Кларимонды, живущий в ее огромном дворце в Венеции и, сам того не подозревая, жертвующий ей свою кровь, которая продлевает ее посмертное существование. "То я казался себе священником, которому каждую ночь снится, что он благородный господин, то благородным господином, который видит себя во сне священником. Я уже не мог различить сон и явь, я не понимал, где кончается иллюзия и начинается реальность. Молодой господин, щеголь и распутник, насмехался над священником; священнику были отвратительны выходки молодого распутника. Две спирали, переплетаясь друг с другом, запутывались и никогда не соприкасались, - так можно изобразить эту двойную жизнь, которой я жил". В этой части новеллы налицо повествовательная неопределенность, которая, как уже говорилось ранее, характерна скорее для рассказов о привидениях, но на которой, однако, нередко играют и авторы историй о вампирах, создавая в тексте пресловутый "эффект фантастического": читатель (вслед за рассказчиком, чьей точке зрения он вынужден доверяться) колеблется в выборе одной из возможных версий происходящего. Финал повествования, впрочем, кладет конец всем колебаниям: аббат Серапион, покровитель и духовный наставник Ромуальда, приводит героя на кладбище, вскрывает могилу, в которой похоронена Кларимонда, и окропляет гроб и тело вампирши святой водой; труп рассыпается в прах, а герой избавляется от мучительно-сладкого наваждения, которому долгое время была подчинена его жизнь.
      "Любовь мертвой красавицы", несомненно, многим обязана предшествующей "готической" литературе - в частности произведениям Жака Казота ("Влюбленный дьявол", 1772), Гофмана ("Эликсиры сатаны", 1815-1816, "<Вампиризм>", 1821), Полидори ("Вампир") и, конечно, рассказам и повестям соотечественников и современников Готье, так или иначе касавшимся темы вампиров ("Обаяние" (1831) Самюэля-Анри Берту, "Паола" (1832) Жака Буше де Перта и др.). Как и в повести Полидори, вампирическое представлено в новелле Готье в аристократическом облачении и напрямую соотнесено с эротическим началом; оно выступает источником и одновременно объектом опасной, губительной, но неодолимой страсти, при которой "между вампиром и его жертвой возникает связь садомазохистского характера" [64] (Ромуальд, даже узнав тайну Кларимонды, не в силах заставить себя разлюбить ее и готов "по доброй воле отдать ей всю кровь, которая... нужна, чтобы поддержать ее призрачное существование"). Наследуя "Влюбленному дьяволу" (любовно-авантюрный сюжет которого вращается вокруг таинственной героини явно инфернального происхождения), Готье одним из первых в европейской литературе изображает вампира-обольстителя в женском обличье [65] - и тем самым открывает путь устойчивому культурному образу и речевому клише "женщина-вамп". Кларимонда в описании Ромуальда предстает воплощением опасной хтонической женской природы (ср. финальное предостережение героя: "Никогда не подымайте глаз на женщину... ибо, как бы ни были вы целомудренны и спокойны, достаточно бывает одной минуты, чтобы потерять вечность"), а связь с нею воспроизводит архетипический сюжет о потустороннем браке, широко распространенный в жанре баллады и в "готической" прозе [66], где он неизменно сопровождается амбивалентным психологическим комплексом ужаса/наслаждения.
      Почти одновременно с Готье тему мертвой возлюбленной, с угадываемыми за ней вампирическими смыслами, разрабатывает американский романтик Эдгар Аллан По, публикующий в 1835 году первый вариант новеллы "Береника", которая открывает авторскую серию повествований о возвращающихся к жизни покойницах (за "Береникой" последуют "Морелла" (1835), "Лигейя" (1838), "Элеонора" (1841)). Вампирическое не явлено в новелле открыто: По обходится намеками и полунамеками, вводя тему загадочной "роковой болезни", вследствие которой заглавная героиня до неузнаваемости переменилась, причем Эгея (рассказчика истории, кузена и жениха Береники) более всего ужасает подмена самой сущности его некогда "стремительной, прелестной", "беззаботно порхавшей по жизни" невесты. Портрет угасающей жертвы этой подмены разительно напоминает описания призраков и выходцев с того света в "готических" романах: "Была ли причиной тому только лихорадочность моего воображения или стелющийся туман так давал себя знать, неверный ли то сумрак библиотеки или серая ткань ее платья спадала складками, так облекая ее фигуру, что самые ее очертания представлялись неуловимыми, колышащимися? Я не мог решить. <...> Вся она была чрезвычайно истощена, и ни одна линия ее фигуры... не выдавала прежней Береники. <...> Лоб ее был высок, мертвенно бледен... Глаза были неживые, погасшие и, казалось, без зрачков, и, невольно избегая их стеклянного взгляда, я стал рассматривать ее истончившиеся, увядшие губы". "Я теперь и не знал, кто это... Во всяком случае, то была уже не Береника!" - признается рассказчик. Автор никак не объясняет суть произошедшей подмены, но одна чрезвычайно выразительная деталь позволяет интерпретировать недуг героини как превращение в вампиршу в результате вампирского укуса: эта деталь - "зубы преображенной Береники", "длинные, узкие, ослепительно белые, в обрамлении бескровных, искривленных мукой губ", характерные вампирические зубы, в которых герой-рассказчик видит потенциальную угрозу для себя и которые становятся объектом его болезненной мании. Эгей страстно мечтает заполучить эти зубы, возымевшие над ним "страшную власть", ибо убежден, что только это может "восстановить мир" в его расстроенной душе. Когда Береника после очередного странного припадка впадает в "транс, почти неотличимый от смерти", и признается окружающими умершей, герой тайком пробирается к ее могиле и вырывает из ее рта "тридцать две маленькие, словно выточенные из слонового бивня костяшки". Эгей "присваивает кошмарный фетиш" [67], сам пребывая в состоянии транса: "он пассивно подчиняется собственным экстремальным эмоциям и позднее отстраняется от них провалом в памяти". [68]
      Экстравагантная фобия героя-рассказчика "Береники", подсказанная печатными источниками [69] и приоткрывающая "вампирический" подтекст новеллы, в XX веке стала благодатным материалом для психоаналитических интеллектуальных построений. Его фиксация на зубах прочно увязывается интерпретаторами с мужским страхом перед женской сексуальностью, в частности, с описанным Фрейдом инфантильным комплексом кастрации, воплощаемым в известном мифологическом мотиве vagina dentata, или зубастой вагины [70]. С другой стороны, преображение облика Береники, открывающее за ее "загадочной улыбкой" "жуткое белое сияние ее зубов", иллюстрирует визуальную и гендерную двусмысленность вампирского рта, который, "поначалу соблазняя своей манящей приоткрытостью, обещанием розовой мягкой плоти, но вместо этого обнажая острые клыки, приводит в оторопь, смешивая гендерно определенные категории пенетрации и ее принятия" и тем самым "проблематизируя различие мужского и женского" [71]. В таком прочтении "стоматологическое" варварство героя новеллы может быть понято как подсознательное стремление избежать "распятия на фаллических зубах" [72] вампира - зубах, по словам самого Эгея, "исполненных смысла" (традиционно отождествляемого в западной культуре с мужским началом) и жажды власти, - и вновь обрести свою пошатнувшуюся гендерную идентичность.
      Еще более подходящий материал для подобных построений - повесть "Кармилла" (1871-1872) Джозефа Шеридана Ле Фаню, автора многочисленных "готических" рассказов и романов, которого современники называли "ирландским Эдгаром По". В "Кармилле", в отличие от "Береники", вампирическое и эротическое начала открыто явлены в тексте и представлены в очевидной взаимосвязи. За четверть века до выхода в свет первых психоаналитических работ и возникновения самого термина "психоанализ" Ле Фаню устами рассказчицы истории - юной невинной Лоры - фиксирует наличие в человеческой натуре "подавленных инстинктов и эмоций" и изображает их "внезапные проявления" в облике и поведении загадочной Кармиллы. Типовая, восходящая еще к Полидори сюжетная схема (серия реинкарнаций неупокоенного вампира, появляющегося в разных местах и временах под разными именами и осуществляющего совращение все новых неопытных душ) осложняется здесь тем, что и вампир, и жертвы вампира - женского пола: развивая эротические коннотации темы вампиризма, автор "Кармиллы" привносит в нее отчетливо различимый в повествовании мотив лесбийского сексуального влечения. Рассказчица периодически становится объектом странного "томного обожания", "загадочного возбуждения" и "страстных заверений в любви" со стороны своей новой подруги. "Иногда... моя странная и красивая приятельница брала мою руку и снова и снова нежно пожимала ее, слегка зардевшись, устремляла на меня томный и горящий взгляд и дышала так часто, что ее платье вздымалось и опадало в такт бурному дыханию, - рассказывает Лора. - Это походило на пыл влюбленного; это приводило меня в смущение; это было отвратительно, и все же этому невозможно было противиться. Пожирая меня глазами, она привлекала меня к себе, и ее жаркие губы блуждали по моей щеке. Она шептала, почти рыдая: "Ты моя, ты должна быть моей, мы слились навеки"". Выказывая чувства, напоминающие "пыл влюбленного", Кармилла демонстрирует характерное для лесбийской сексуальности смещение гендерной роли, которое провоцирует рассказчицу на противоречивые, пугающие ее саму размышления о непонятной "мужественности" ее подруги. Повесть Ле Фаню, как неоднократно отмечалось в литературоведении, имеет своими несомненными источниками "Кристабель" Кольриджа [73], развивающую сходный мотивно-тематический комплекс [74], а также реальную историю венгерской графини Батори, в начале XVII века предавшей мученической смерти в своем замке Сейте сотни юных девушек, кровью которых она надеялась омолодить собственное стареющее тело [75]. Вместе с тем очевидно, что провокационный и девиантный эротизм "Кармиллы" обращен к современной автору Викторианской эпохе - это открытый вызов ее пуританским условностям, ее жесткому, обезличивающему, подавляющему человеческую сексуальность (в особенности женскую) морально-поведенческому кодексу. Вампир у Ле Фаню (и, немного позднее, у Стокера, чей роман содержит ряд очевидных параллелей "Кармилле") выступает, таким образом, нарушителем сложившегося социального порядка, вскрывающим конвенциональность, относительность, мнимую естественность последнего. Соответственно, против него ополчаются представители властных и общественных институтов, рассматривающие его не только как "нечисть", создание, противное Богу и людям, но и как преступный элемент, подлежащий искоренению [76]. Тем самым вампир оказывается включен в систему уголовного судопроизводства [77] - то есть вписан в те социальные структуры, подрывом которых грозило его явление в цивилизованный мир. Эта принудительная социализация (пусть и негативная) - едва ли не более красноречивое свидетельство его поражения, чем вбитый в грудь кол или сожженный труп.
      Экзистенциальная стратегия самого вампира отнюдь не предполагает интеграции в сложившиеся структуры человеческого общежития (по крайней мере, на этом - классическом - этапе бытования образа): собственная необыкновенная природа толкает его на формирование общности иного, не-социального порядка, которую уже цитировавшийся нами петербургский философ А.Секацкий именует вампирионом. Сказанное может быть отнесено и к пресловутой сексуальности этого персонажа: завораживающий эротизм и повадки обольстителя, присущие вампиру, вовсе не означают, что в его неустанных поисках новых жертв присутствует собственно сексуальная подоплека. Распространенное истолкование вампирской жажды крови как проявления либидо выдает скорее мазохистскую фантазию жертвы, чем истинную цель агрессора: последний лишь мимикрирует под героя-любовника, чтобы удовлетворить иную страсть. [78] Об этом прямо сказано в финале "Кармиллы": "Эта страсть напоминает любовь. Следуя за предметом своей страсти, вампиру приходится проявлять неистощимое терпение и хитрость, потому что доступ к тому может быть затруднителен из-за множества различных обстоятельств. Вампир никогда не отступается, пока не насытит свою страсть... он с утонченностью эпикурейца будет лелеять и растягивать удовольствие и умножать его, прибегая к приемам, напоминающим постепенное искусное ухаживание" (курсив наш.- С.А.). Конечно, не следует игнорировать отмеченную еще психологами первой половины XIX века (и спустя столетие истолкованную в психоаналитическом ключе учеником Фрейда Эрнестом Джонсом в работе "О ночных кошмарах" (1931)) связь между сексуальными эмоциями и кровью; весьма возможно, что утоляющий жажду вампир действительно должен испытывать "оргазмическое возбуждение сознания" [79]. И все же необходимо помнить, что речь идет об экстраординарном существе, чьи бытийные стратегии, психофизиологические параметры и поведенческие мотивации принципиально отличаются от человеческих. Соответственно, корректнее говорить о визуальном сходстве эротического и вампирического, обусловленном мимикрией монстра под обыкновенного смертного (случай Рутвена, Кларимонды, Кармиллы, Дракулы еtс.), об ассоциации, порожденной фантазиями потенциальной жертвы (случай Эгея, Лоры, Люси Вестенра в "Дракуле"), о ситуативном совпадении, которое, однако, не может быть абсолютным: по меткому наблюдению арт-критика П.Пепперштейна, вампирский жанр возникает в результате визуальной замены Ромео Дракулой, а поцелуя укусом [80] - замены, мгновенно превращающей будуарную мизансцену в постер хоррор-фильма.
      Единственная "любовь", которой способен одарить человека вампир, - это, по словам героини Ле Фаню, "любовь, отнимающая жизнь", реализуемая в акте кровавой инициации и ведущая "через смерть и дальше". Смысл этого "дальше" Кармиллой не поясняется, однако понятно, что оно предполагает особый modus vivendi, который опровергает естественный ход вещей, отрицает привычный бытийный порядок. Врач, исследующий случаи таинственных, смертельных заболеваний в местах, где разворачивается действие повести, глубокомысленно замечает, что "жизнь и смерть - состояния загадочные, и нам мало что известно о том, какие они таят в себе возможности". Эти возможности и реализует уникальная природа вампиров - опасно-притягательных Других, ведущих пограничное между жизнью и смертью, метафизически парадоксальное существование.


      Одиночество крови

"Правый глазной (рабочий) зуб графа Дракулы Задунайского"
(я не Кювье, но, судя по этому зубу, граф Дракула Задунайский
был человеком весьма странным и неприятным).
Аркадий и Борис Стругацкие

И тут я увидел нечто, что пронзило меня ужасом до глубины души.
Предо мной лежал граф, но наполовину помолодевший,
седые волосы и усы его потемнели. Щеки казались полнее,
а на белой коже светился румянец; губы его были ярче обыкновенного,
так как на них еще виднелись свежие капли крови,
капавшие из углов рта и стекавшие по подбородку на шею...
На его окровавленном лице играла ироническая улыбка,
которая, казалось, сведет меня с ума.
Брэм Стокер (8*)

      Именно Брэм Стокер (в лице своего персонажа профессора Абрахама Ван Хелсинга) открыл традицию именовать вампира красиво и загадочно звучащим румынским словом "носферату", прижившимся ныне в посвященных вампирской теме текстах. Это слово, заимствованное автором "Дракулы" из книги Эмили Джерард "Страна за лесами" (1888) и впоследствии ставшее названием двух известнейших экранизаций романа, буквально означает "неумерший" и в сочетании с русским существительным "нежить" как нельзя лучше характеризует двойственный экзистенциальный статус вампира. В общепринятом биологическом смысле вампир - каким его изображает Стокер, выступивший канонизатором жанра, - действительно не жив и не мертв; можно сказать, что он являет собой особую форму органической жизни, режимы существования которой внешне и впрямь напоминают человеческие состояния "живого" и "мертвого", но на самом деле лишь маскируют иную, нечеловеческую витальность. А.Секацкий, предпринявший недавно весьма любопытную попытку задать контуры "общей вампирологии как метафизической дисциплины" (с опорой на аналогичные штудии Джелаля Туфика [81]), замечает по этому поводу: "Вампир, пребывающий в анабиозе или в "жизни" (среди нас), в известном смысле мертв по отношению к своему активизированному состоянию. Гроб в данном случае представляет собой метафору, доведенную до уровня видеоряда" [82]. Однако явственно расслышанная пульсация живой крови, в которой проявляет себя похожий на шум океана первичный зов бытия, немедленно пробуждает "спящее" естество вампира, инициируя его экспансию в человеческий мир.
      Эта вампирическая сверхвитальность, существующая в режиме постоянных "приливов" и "отливов", в корне отличается от анимации трупа, изображаемой в старинных историях об упырях и в повествованиях о зомби. Как справедливо отмечает А.Секацкий, это отличие недостаточно отрефлектировано в современном массовом сознании: вампир и оживающий (в силу тех или иных внешних причин) покойник воспринимаются порой как аналогичные друг другу проявления "нечисти"; виной тому, конечно, ситуативное сходство - "вампиру иной раз случается полежать в гробу, а мертвец, в свою очередь, норовит покусать первого встречного" [83]. На деле они, безусловно, являются непримиримыми антагонистами, и обилие фильмов, сюжеты которых строятся по схеме "вампиры vs. зомби" (всевозможные "дракулы против франкенштейнов" и т.п.), - красноречивое тому подтверждение. То же самое можно сказать и о взаимоотношениях фольклорного упыря и современного вампира. Автору "Кармиллы" удалось изящно совместить черты этих разновременных фигур в пределах одного образа (финал повести, где описано истребление вампирши, напрямую восходит к народным поверьям и трактатам о "кровососущих мертвецах", в частности к книге Огюстена Кальме), однако уже Стокер решительно заменяет вампирологию старого, "просветительского" образца на новую, соответствующую идеям, открытиям и фантазмам поздневикторианской эпохи. (Заметим, кстати, что писатель переводит румынское "носферату" именно как "неумерший" ("Un-Dead" [84]), и потому передача его словом "упырь" или словосочетанием "живой мертвец" в появившихся недавно новых переводах романа на русский язык никак не может быть признана удачной [85] - первое искусственно архаизирует тему, а второе стирает отмеченную выше разницу между фигурами вампира и зомби.) В послестокеровских вариациях жанра фольклорный образ если и используется, то, как правило, в подчеркнуто реминисцентной функции - как рудимент ушедшей в прошлое традиции, как отголосок случайно выплывшего из тьмы веков предания (исключая, конечно, случаи стилизации повествования под старину, когда легенды и поверья по необходимости представлены сохраняющими культурно-мировоззренческую актуальность). Показателен один из эпизодов знаменитого "Интервью с вампиром" Энн Райс, в котором новоорлеанские урбанизированные вампиры Луи и Клодия, направляясь в Трансильванию, сталкиваются со своим "культурным предком" - упырем восточноевропейского фольклора, решительно отказывающимся признать в них сородичей: "С... криком вампир ринулся на меня, дыша зловонием. <...> Мы долго катались по земле, наконец я подмял его под себя, и луна осветила монстра: огромные глаза, выпирающие из голых глазниц, два маленьких отвратительных отверстия вместо носа, разлагающаяся кожа, обтягивающая череп, противные, гнилые, толстые от грязи, слизи и крови лохмотья, висящие на скелете. Я тяжело дышал. Я понял, что боролся с бессмысленным трупом, с ожившим мертвецом. <...> Откуда-то сверху в лоб ему ударил острый камень, брызнул фонтан крови. Он еще пытался сопротивляться, но следующий камень опустился с такой силой, что было слышно, как затрещали кости. <...> Я не сразу понял, что Клодия стоит коленями на груди вампира и рассматривает смесь волос и костей, которая некогда была его головой. Она отбрасывала в сторону куски черепа. Так мы повстречались с европейским вампиром, представителем Старого Света. И он был мертв". [86] Последняя фраза как будто помимо авторской воли взывает к иносказательному прочтению: встреченный американцами трансильванский вурдалак мертв не только сюжетно, будучи убит Клодией, но также культурно (он есть порождение отжившей традиции) и экзистенциально (он всего лишь "оживший мертвец" - в противовес ведущим инобытийное существование "неумершим").
      Новая мифология вампиризма, которую утверждает на страницах своей книги Стокер, существенно расширяет круг вампирских свойств и возможностей, заданный предшествующей литературной традицией и долгое время пребывавший без сколь-либо значительных изменений. Дракула в изображении его создателя "может уменьшаться и увеличиваться в размерах, внезапно исчезать и являться невидимым", "не отбрасывает тени, не отражается в зеркале", умеет "напускать вокруг туман", "может, единожды проложив себе путь, проникать куда угодно и свободно выходить откуда угодно, даже если это запертые на замок помещения или герметически запаянные емкости" [87]. Это, впрочем, не означает близости его природы к природе привидений: в отличие от авторов XIX века, нередко игравших на эффекте "романтической" неопределенности между духами и вампирами (Готье в "Любви мертвой красавицы", отчасти Ле Фаню в "Кармилле", где сказано, что вампиры подчиняются "определенным законам мира призраков"), Стокер представляет упомянутые способности Дракулы как магически обусловленные черты существа, в телесности которого нет никаких сомнений. Дракула умеет быстро перемещаться по отвесным стенам и видеть в темноте, "может в некоторой степени управлять стихиями: бурей, туманом, громом" [88], его воле повинуются всевозможные хищные твари и птицы: волки, крысы, совы, летучие мыши. Он наделен свойствами оборотня и способен к различным "зооморфным проекциям" [89] самого себя, среди которых также присутствуют волк и летучая мышь (впоследствии вошедшие в иконографию жанра). Не исключено, что идея подобных трансформаций вампира подсказана финальной сценой повести Ле Фаню (кстати, хорошего знакомого Стокера), где описывается - впрочем, крайне лапидарно - "мгновенная жуткая метаморфоза", во время которой "черты Кармиллы преобразились, превращаясь в звериные".
      Роман Стокера, таким образом, очевидно задает новые принципы изображения вампира, видоизменяет парадигму репрезентации, представляя читателю полиморфный образ, который, несомненно, предсказывает грядущую визуальную роскошь кинематографических спецэффектов (сполна продемонстрированную в копполовской экранизации 1992 года). Стокер не дожил до появления даже первой киноверсии "Дракулы" (снятой ровно за 70 лет до картины Копполы), что, однако, нисколько не отменяет уже отмеченной нами символичности выхода книги в свет на заре эры кино: новый мифологический герой родился почти одновременно с новым видом искусства, в котором ему предстояло сполна проявить свое уникальное мастерство перевоплощения. (Укажем и на еще одно любопытное сближение дат: в год, предшествовавший появлению романа Стокера, был снят первый фильм о вампирах - трехминутная лента французского пионера кино Жоржа Мельеса "Замок дьявола" (1896), изображавшая превращение летучей мыши в инфернальное существо [90].) На потенциально киногеничную образность романа, безусловно, оказали влияние зрелищные установки европейского театра с его обилием сценических вариаций вампирской темы: многолетний стокеровский опыт работы театральным менеджером, подразумевающий знание репертуара, принципов визуальной и технической организации спектаклей, приемов актерской игры, законов зрительской психологии и прочих аспектов сценического искусства, с очевидностью проступает в поэтике его книги. Образная близость романа театральному действу, наряду с профессиональной принадлежностью автора к миру театра, обусловила почти немедленное появление Дракулы на сценических подмостках: на волне оглушительного успеха книги Стокер в рекордно короткие сроки написал по ее мотивам пьесу "Дракула, или Неумерший", премьера которой состоялась 15 мая 1897 года в театре "Лицеум"; спектакль, впрочем, настолько не понравился Генри Ирвингу (знаменитому актеру, директору театра и работодателю Стокера), что был сыгран всего один раз и затем снят с репертуара. Позднее, уже после смерти автора романа, Хэмилтоном Дином была осуществлена другая сценическая адаптация "Дракулы", с успехом прошедшая в 1927 году в английских и американских театрах [91]. В бродвейской постановке заглавную роль впервые исполнил американский актер венгерского происхождения Бела Лугоши, впоследствии сделавшийся "патентованным" вампиром голливудского кино 1930-1940-х годов (и даже по смерти не сумевший выйти из образа: в 1956 году, согласно собственному завещанию, он был похоронен в плаще Дракулы, ставшем своего рода символом его артистического имиджа).
      Одним из краеугольных камней созданной Стокером новой мифологии вампирического явилась сама Трансильвания, или "страна за лесами", которая считается сегодня - благодаря "Дракуле" и его многочисленным культурным "отражениям" - едва ли не родиной мирового вампиризма; между тем исторический прототип заглавного героя книги, живший в XV веке Влад Дракула, получивший за свою беспримерную жестокость прозвище Цепеш (Колосажатель), был, как известно, правителем не Трансильвании, а сопредельной области Валахия, располагавшейся на юге современной Румынии [92]. Изначально же, на ранней стадии работы над романом, действие и вовсе разворачивалось в австрийской провинции Штирия; отголосок этого замысла ощущается в исключенной из текста книги главе, которая не публиковалась при жизни Стокера и была напечатана его вдовой в 1914 году в качестве самостоятельного произведения. Безымянный повествователь и главный герой этого рассказа (давшего название настоящей антологии) - это, конечно, романный "гость Дракулы" Джонатан Харкер. В силу собственной опрометчивости он оказывается в Вальпургиеву ночь возле гробницы некоей графини Долинген из Граца, Штирия и при свете молнии видит внутри усыпальницы "красивую женщину с округлым лицом и ярко-красными губами"; упоминание Штирии и Граца, - вероятная отсылка к месту действия "Кармиллы" Ле Фаню. Думается, окончательный выбор в пользу трансильванской локализации сюжета романа определили не столько исторические факты (хотя реальный валашский господарь действительно был родом из Трансильвании, его замок в Валахии находился у подножия трансильванских гор, и именно Трансильвания неоднократно становилась объектом его кровавых рейдов), сколько магические ассоциации, которыми издавна была окружена в народном сознании эта местность. Примечательно, что в рассуждениях Ван Хелсинга необычные способности Дракулы и его неподвластность естественным биологическим процессам увязаны с действием на территории Трансильвании мощных оккультных сил природы, в сочетаниях которых "проявляются особые магнитные или электрические свойства, непредсказуемо воздействующие на физическую жизнь" [93]. Вампиризм в романе Стокера истолковывается в терминах оккультизма и эзотерики (что совсем не удивительно для книги, создатель которой был членом одной из крупнейших в Англии конца XIX века оккультных организаций - ордена Золотой Зари), а образ самого Дракулы оказывается напрямую соотнесен с силами черной магии: он представлен не просто кровососущим монстром, а некромантом, заклинателем и повелителем мертвых. С одной стороны, в его действиях очевидно присутствует физиологическая стратегия традиционного вампира: ощущаемая им "завораживающая пульсация трансперсональной стихии" взывает к преодолению одиночества крови, к трансгрессии, к синтезу вампириона, означающего "непосредственную кровную близость в отличие от опосредованного кровного родства", "взаимную зачарованность пульсирующей кровью и зачарованностью друг друга" [94]. С другой стороны, текст книги недвусмысленно указывает на то, что Дракула стремится умножить число не просто себе подобных, но число подданных; им руководит ясно осознаваемая жажда власти - может быть, самое главное, что связывает его образ с историческим прототипом. "Я привык быть господином и хотел бы им остаться, или по крайней мере надо мной уже не может быть никакого господина" [95], - заявляет он Харкеру в начале романа. Как чернокнижник, ради обретения бессмертия предавшийся силам зла, он противостоит Богу (исповедуемый Дракулой ритуал "крещения кровью" - дьявольское пародирование таинства причащения Крови Христовой [96]), а как олицетворение хтонической природы - противостоит обществу, в самое сердце которого - столицу Британской империи - собирается нанести сокрушительный удар.
      "Я так хочу пройтись по оживленным улицам громадного Лондона, попасть в самый центр людского водоворота и суеты, окунуться в городскую жизнь с ее радостями, несчастьями, смертями - словом, во все, что делает этот город тем, что он есть" [97], - признается Дракула Харкеру. Однако стремление к истинной интеграции в социум свойственно ему не больше, чем лорду Рутвену из повести Полидори или сэру Фрэнсису Варни - аристократичному вампиру из анонимного романа (иногда приписываемого Джеймсу Малькольму Раймеру, иногда - Томасу Пеккету Престу) "Вампир Варни, или Кровавое пиршество" (1847). Напротив, усилия Дракулы направлены на то, чтобы подорвать изнутри существующий социальный порядок, - а уязвимость цивилизации, скрытая за внешним благополучием, делает его победу вполне возможной. Лондон, в который так мечтает попасть трансильванский граф, - это поздневикторианский Лондон с трудом подавляемых агрессивных страстей, индивидуальных и коллективных фобий и чудовищных преступлений, Лондон Дориана Грея, доктора Джекилла и мистера Хайда, профессора Мориарти и Джека Потрошителя, центр империи, где "неудержимый общественный прогресс оплачен разрушительными неврозами, которыми заявляет о себе усиливающаяся внутренняя репрессия" [98]. К этой изнанке социального бытия, собственно, и обращен пресловутый эротизм Дракулы, ставший общим местом кинематографической традиции и предметом многочисленных психоаналитических и гендерных исследований; вампир использует его как способ покорить человека и человечество, парализуя волю жертвы и высвобождая "подавленную чувственность новой эпохи, оттесненную социальными табу в психологическое подполье" [99]. Неоднократно отмечавшаяся в научной литературе синхронность появления "Дракулы" (1897) и "Очерков об истерии" (1895) Зигмунда Фрейда и Йозефа Брейера (первого печатного изложения психоаналитической теории) представляется совпадением не менее значимым, чем современность стокеровского романа рождению искусства кино.
      Противостояние Дракуле, соответственно, также понимается в книге как особая миссия, социальная и бытийная: цель Ван Хелсинга и его союзников - "не просто извести вампира местного значения в одной отдельно взятой стране, но спасти, освободить мир от эсхатологической угрозы" [100]. Ван Хелсинг уподобляет задуманное ими путешествие в Трансильванию походам крестоносцев (которые, по его словам, также отправлялись на восток во имя, возможно, гибельного, но святого дела), и тем самым история истребления монстра обретает черты квеста [101], характерного для рыцарских романов и других жанров, предполагающих ситуацию духовного испытания героев. Для самого же Стокера, как полагают некоторые интерпретаторы романа, принципиально важен мотив борьбы темного и светлого магов, выводящий повествование на уровень эзотерической притчи о возрождении души к вечной жизни.
      Переосмыслив новоевропейскую культурную мифологию вампиризма, формировавшуюся на протяжении XVIII-XIX веков, и соединив ее с малоизвестной западному миру персоной кровавого валашского правителя, Стокер осуществил, пожалуй, главную для писателя-мифотворца задачу - он дал уже существовавшему в литературе герою грозное и звучное имя. В массовом сознании XX века понятие "вампир" стало прочно ассоциироваться с именем Дракула (означающим по-румынски и "дьявол", и "дракон" - семантическая "вилка", оставляющая пространство для новых зловещих толкований). При этом выказанная автором свобода обращения с историческим, этнографическим, фольклорным, литературным материалом, свобода индивидуального вымысла обусловила чрезвычайно большой мифогенный потенциал его книги; свидетельством тому продолжающийся и по сей день процесс активной художественной реинтерпретации сюжета и образа центрального героя и уже не поддающееся точному подсчету число киноверсий романа [102] и его отражений в художественной литературе. Подобно своим предшественникам с виллы Диодати, на очередном витке мифологизации темы Стокер сам оказался персонажем созданного им мифа и получил возможность лично встретиться с Дракулой - как это происходит, например, в романе Брайана Олдисса "Дракула освобожденный" (1991). Параллельно этому обширному и непрестанно пополняемому своду текстов продолжает прирастать и фонд критико-аналитических работ, в которых исследуются литературно-эстетические, философские, социально-исторические, политические, сексуальные, гендерные, оккультные аспекты стокеровской книги. Можно сказать, что, несмотря на поражение в рамках романного сюжета, Дракула сумел осуществить свой индивидуальный проект бессмертия в пространстве культуры: на сегодняшний день он определенно не мертв и не одинок.


      Багровый прилив

Любой фильм - это фильм о вампирах.
Антон Хаакман

      Кинематограф, как уже говорилось, принялся осваивать вампирическую тему с самых ранних лет своего существования. 1822 год ознаменован появлением первой экранной адаптации "Дракулы": немая лента гениального немецкого режиссера-экспрессиониста Фридриха Вильгельма Мурнау "Носферату - симфония ужаса", по праву считающаяся шедевром мирового кино, вызвала конфликт между ее создателями (компанией "Прана-филм") и вдовой Стокера, пытавшейся добиться судебного запрета на распространение пиратской киноверсии книги [103]. Основная событийная линия романа в фильме Mурнау сохранена, хотя сведены к минимуму роли Люси Вестенра и Ван Хелсинга, изменены имена почти всех действующих лиц (в частности, в картине вместо Дракулы фигурирует граф Орлок) и место действия (Бремен начала XIX века взамен викторианского Лондона), и, кроме того, введены некоторые оригинальные сюжетные ходы, существенно изменяющие смысл рассказанной Стокером истории. Так, к гибели монстра в финале фильма приводит не акт экзорсизма, как в книге Стокера, а сила любви и самопожертвования: Эллен Хуттер (стокеровская Мина Харкер), дабы навсегда остановить неупокоенную нечисть в лице Орлока, удерживает графа у себя в комнате вплоть до восхода солнца, позволяя пить свою кровь. Застигнутый врасплох занявшимся рассветом, вампир истаивает в свете проникших в окно солнечных лучей, - и происходит это впервые в истории жанра (в романе Стокера ничего не говорится о том, что вампирам противопоказан дневной свет, сказано лишь, что могущество Дракулы "кончается с наступлением дня, как у всякой нечистой силы" [104]; уничтожают же его не на рассвете, а на закате, при помощи вполне традиционного оружия - охотничьего ножа и кинжала). Тем самым в вампирском образе выявляется еще один, незнакомый литературе иносказательный смысл: экзистенциальное устройство вампира, подверженное разрушению лучами солнца, аналогично уязвимому для света изображению на целлулоидном негативе, и это соответствие делает героя наших заметок зримой метафорой кинематографа [105]. Визуальной находке Мурнау со временем суждено было стать константой жанра, которая утвердилась как в кино, так и в литературе и по мере развития спецэффектов обретает на экране все большую зрелищность (достаточно вспомнить взрывающихся на солнце упырей из культового хоррор-боевика "От заката до рассвета" (1996) Роберта Родригеса или полыхающих, как факелы, монстров из брутальных "Вампиров" (1998) Джона Карпентера).
      Фильм Мурнау спустя десятилетия удостоился эстетского, завораживающе-гипнотического квазиэкспрессионистского римейка "Носферату - призрак ночи" (1979) с Клаусом Кински, Изабель Аджани и Бруно Ганцем в главных ролях, поставленного немецким режиссером Вернером Херцогом; кроме того, в 2000 году вышел в свет уже упоминавшийся в начале этих заметок фильм Элайаса Мериджа "Тень вампира" - псевдодокументальная реконструкция обстоятельств создания "Симфонии ужаса". Основываясь на расхожей кинематографической легенде, согласно которой сыгравший в фильме Мурнау роль Орлака малоизвестный актер Макс Шрек был настоящим вампиром, Меридж разворачивает на экране метафорическую историю о губительно-жертвенной природе искусства: сыгранный Джоном Малковичем визионер-безумец Мурнау заключает со Шреком кровавую сделку, обещая в обмен на достоверную игру отдать ему на съедение исполнительницу главной женской роли Грету Шрёдер. Исполнитель роли вампира Уиллем Дефо, тщательно загримированный под Макса Шрека, в свою очередь загримированного под графа Орлока, блестяще копирует отрывистую пластику своего предшественника, а сам фильм Мериджа воспроизводит целый ряд сцен (и даже содержит несколько подлинных кадров) картины 1922 года, словно подтверждая афористический тезис американского культуролога Камиллы Пальи о том, что "вампиры питаются кровью своих собственных текстов" [106]. Однако внешнее сходство образов и эпизодов обманчиво: вместо сыгранного когда-то Максом Шреком крысоподобного (и сопровождаемого крысами) недочеловека, несущего с собой чуму и смерть и лишенного каких-либо эмоций, кроме жажды крови, Дефо играет интеллектуала, который наизусть цитирует Шекспира, опечален трагическим одиночеством стокеровского Дракулы, зачарован "движущимися картинками" и взыскует уже не физического, а кинематографического бессмертия. Вампир, запечатленный на пленке, есть всего лишь тень вампира, одна из вереницы теней, сменяющих друг друга на белом фоне экрана, - очевидно, именно таков смысл названия фильма Мериджа. Подлинным героем этой картины является само кино, и олицетворяет его не только вампир, притворяющийся актером (который притворяется вампиром), припадающий к глазку проектора, чтобы увидеть заснятый на пленку солнечный свет, и поедающий в процессе съемок персонал киногруппы ("Полагаю, сценарист нам больше не нужен?" - издевательски спрашивает он у Мурнау в одной из сцен фильма), - его олицетворяет прежде всего сам Мурнау - безумный гений, приносящий в жертву своему шедевру живых людей и самого Шрека, который в финале умирает под действием лучей уже не искусственного, а настоящего света.
      Начало 1930-х годов ознаменовалось появлением двух выдающихся фильмов на вампирскую тему, выдержанных в принципиально разной эстетике и имевших, соответственно, различную зрительскую судьбу. "Вампир, или Странное приключение Дэвида Грея" (1932) датского режиссера Карла Теодора Дрейера - это более чем вольная экранизация "Кармиллы": из повести ирландского писателя создатель фильма заимствовал лишь некоторые мотивы, фабула же подменена чередой кошмарных видений, в которых явственно читается опыт сюрреализма. Снятый в "сновидческой" манере и периодически "испытывающий метафизические границы изображения" [107] (например, в сцене, где главный герой наблюдает из гроба за собственными похоронами, заставляющей зрителя идентифицировать себя с мертвецом), "Вампир" оказался слишком сложным для восприятия публики и провалился в прокате, вызвав десятилетний перерыв в карьере Дрейера, однако, как и другие картины режиссера, он вошел в число безусловных шедевров мирового кино. Между тем поставленный годом раньше "Дракула" (1931) американца Тода Браунинга с Белой Лугоши в заглавной роли имел совсем иную прокатную судьбу. Став первым звуковым фильмом о трансильванском вампире и первым в длинной череде лент с участием так называемых монстров студии "Юниверсал" (среди которых значатся также чудовище Франкенштейна, Мумия, Человек-невидимка и Человек-волк), "Дракула" Браунинга явил зрителю пафосный образ аристократа в черном плаще с высоким воротом, наделенного странным акцентом (то был слегка утрированный акцент самого Лугоши - венгра, плохо говорившего по-английски) и сознанием своего превосходства над окружающими. Несмотря на композиционную рыхлость и излишне аффектированную манеру игры исполнителя главной роли, этот фильм (в сюжетном отношении гораздо более близкий к тексту романа, чем картина Мурнау) снискал колоссальный зрительский успех, принес студии огромную прибыль и в одночасье сделал малоизвестного актера-иммигранта кинозвездой. С этого момента началось тиражирование однажды найденного образа - спустя несколько лет, опять надев знаменитый плащ и грозно нахмурив брови, Лугоши вышел на съемочную площадку нового вампирского фильма ("Знак вампира" (1935) все того же Браунинга), а затем всевозможные "дочери" и "сыновья" Дракулы, при участии уже других актеров (а также других студий и монстров), заполонили экран: монополизированный Голливудом жанр сделался площадкой для эпигонских упражнений, постепенно скатываясь в самопародию и питая интенсивно развивавшуюся комикс-культуру.
      Американское всевластие на территории вампирского кино было серьезно поколеблено во второй половине 1950-х годов, когда тема вернулась на Британские острова и европейский континент. "Дракула" (1958) Теренса Фишера (в американском прокате - "Ужас Дракулы") открыл целую серию фильмов английской студии "Хаммер" ("Дракула, князь тьмы" (1965) Фишера, "Дракула, восставший из могилы" (1968) Фредди Фрэнсиса и др.), явивших публике трансильванского графа в исполнении Кристофера Ли. Переняв эстафету от Лугоши, высокий харизматичный британец (как любят замечать историки кино, очень похожий на сохранившиеся портреты Влада Цепеша) создал образ величественного и безжалостного "готического" зла, подлежащего безоговорочному уничтожению. Профессиональным истребителем нечисти, в свою очередь, стал актер Питер Кашинг, неоднократно исполнявший роль Ван Хелсинга и составивший вместе с Ли эффектный и яркий дуэт. В отличие от лент первой половины века, где насилие и эротизм, связанные с фигурой вампира, традиционно оставлялись за кадром, "хаммеровские" вариации жанра демонстрировали жажду крови открыто и обильно (и притом - начиная с "Дракулы" 1958 года - в цвете), реализуя провозглашенную руководством студии эстетическую программу: "Мы не хотим фильмов с "посланием", мы делаем развлечения" [108]. Параллельно "дракулиане" "хаммеровского" образца, очень скоро ставшей объектом пародирования ("Бесстрашные убийцы вампиров, или Извините, но ваши зубы застряли в моей шее" (1967) Романа Полански), оригинальные модификации вампирского образа создает и будущий маэстро итальянского хоррора Марио Бава, превращающий едва ли не каждый свой фильм в серию зрелищных аттракционов ("Маска демона" (1960) - визионерская трансформация гоголевского "Вия", "Три лица страха" (1963), "Планета вампиров" (1965)).
      Заметное обновление темы происходит в послевоенные десятилетия - особенно в семидесятые годы - и в литературе, в первой половине века вампирами, в общем-то, интересовавшейся мало (хотя можно вспомнить имена Фрэнсиса Мэриона Кроуфорда, Ганса Гейнца Эверса, Эдварда Фредерика Бенсона, Августа Дерлетта, Алана Хайдера, наконец, классика румынской литературы Мирчи Элиаде). Активная рекомбинация жанровых моделей, в частности сопряжение вампирических мотивов и сюжетов с научной фантастикой, приводит к появлению таких книг, как "Я - легенда" (1954) американца Ричарда Мэтисона (о последнем человеке на Земле, избежавшем пандемии, которая превратила людей в вампиров) и "Космические вампиры" (1976) англичанина Колина Уилсона, актуализирующие давнюю фантастическую тему инопланетного вторжения. К 1971 году относятся "Архивы Дракулы" американского прозаика Рэймонда Рудорфа, в которых автор погружается в покрытое тьмой столетий прошлое трансильванского властителя и напрямую увязывает его с кровавой историей графини Батори. В 1975 году выходит в свет роман Стивена Кинга "Рок Салема", повествующий о захвате вампирами небольшого американского городка в штате Мэн; одновременно с Кингом издает свой роман "Запись Дракулы" Фред Саберхаген. Конец десятилетия ознаменован публикацией романа Челси Куинн Ярбро "Отель "Трансильвания"" (1978) - первого в цикле произведений о байроническом вампире Сен-Жермене, родившемся, по версии автора, за две тысячи лет до новой эры и отдаленно напоминающем знаменитого французского авантюриста XVIII столетия. Примеры можно умножать, но даже несколько упомянутых нами книг свидетельствуют о стремительной сюжетно-тематической диверсификации, совершавшейся в это время (и продолжившейся в последующие десятилетия) внутри вампирского "жанра" [109].
      Такое же разнообразие эстетических установок наблюдается в 1970-е годы и в кинематографических вариациях темы. Сексуальная революция предыдущего десятилетия открыла путь прямому - на уровне сюжета и визуального ряда - заигрыванию со смертоносным эротизмом вампирского мифа, а становление в начале семидесятых трэш-культуры и секс-индустрии поставило на поток малобюджетные фильмы ужасов с обжигающе первертными вампиршами и нарочито бутафорской кровью - такие, как "Вампирос лесбос" (1971) и "Графиня с обнаженной грудью" (1973) Джесса Франко (снявшего, кстати, в 1970 году довольно традиционного "Графа Дракулу" с неизбежным Кристофером Ли в главной роли) или знаменитая вампирская тетралогия (1967-1971) Жана Роллена. Одновременно продолжают появляться и вполне мейнстримовые, хотя и стилистически необычные картины - уже упоминавшийся "Носферату" Херцога или вышедший в том же году "Дракула" Джона Бэдема (с Фрэнком Ланджеллой в роли графа и Лоуренсом Оливье в роли Ван Хелсинга), - а также пародийные версии сюжета ("Дракула, отец и сын" (1976) француза Эдуара Молинаро все с тем же Ли). Кинематограф теснят посвященные вампирам телесериалы и комиксы (впоследствии к ним добавятся настольные и компьютерные ролевые игры), влекущие за собой дальнейшее омассовление и тривиализацию образа. И вместе с тем именно семидесятые годы содержательно подготавливают тот взрыв популярности и те принципиальные новации в понимании вампирической темы, которыми отмечены последующие два с половиной десятилетия.


      Последний герой боевика

Я хотел познавать смерть постепенно, шаг за шагом...
Я только начал входить во вкус.
И решил, что пока не буду трогать людей...
Но по большому счету это был вопрос морали, нравственный выбор.
Энн Райс (9*)

В наши ряды вступают немногие,
но наше господство принесло людям века порядка и стабильности.
Вампиры избавили Европу от Темных Веков, и, пока власть в наших руках,
варвары остаются под контролем...
Брайан Стэблфорд (10*)

      Первой из этих новаций является невиданная прежде степень очеловечивания вампира, которую демонстрируют ключевые вампирские кинотексты 1990-х годов -"Дракула Брэма Стокера" (1992) Копполы и "Интервью с вампиром" (1994) Нила Джордана. Копполовская экранизация "Дракулы" вносит в историю многовековых злодеяний трансильванского воеводы глубоко личный мотив, который отсутствовал и в самом романе, и в предыдущих адаптациях сюжета: в прологе фильма Влад утрачивает возлюбленную (которую затем спустя столетия обретает, хотя и ненадолго, в лице Мины Мерей). Тем самым в последующие поступки героя оказалась вложена не магическая или демоническая, а сугубо психологическая мотивация: навсегда потеряв покончившую с собой - и тем погубившую свою душу - Элизабет, он исступленно отрекается от Бога и предается силам тьмы; в основном действии фильма сквозь многочисленные личины Дракулы то и дело "проглядывает измученное лицо Отреченного, который сумел начать, но никак не может окончить свой спор с Богом" [110]. Так увиденный режиссером Дракула не может не вызывать - при всей чудовищности его деяний - зрительского сочувствия. На его фоне жесткая ригористическая логика действий Ван Хелсинга выглядит едва ли не жестокостью: он невольно воспринимается зрителем как бездушная машина убийства, которая, в отличие от Влада, не знает, что значит любить и потерять того, кого любишь.
      Снятое всего через два года "Интервью с вампиром" развивает этот скрытый гуманистический мессидж копполовского фильма. Душевные терзания главного героя из-за своего вынужденного кровопийства, равно как предлагаемое авторами деление вампиров на "плохих" и "хороших", уже открыто включают последних в систему человеческих ценностей, нравственных и социальных, радикально ревизуя тем самым классический вампирический канон. Между тем фильм Джордана - всего лишь экранизация (притом довольно точная) романа Энн Райс, который был опубликован еще в 1976 году и в котором уже в полной мере присутствовала эта психологизация и этизация вампирского образа, спустя без малого двадцать лет перекочевавшая на экран.
      Идеология, лежащая в основе подобных представлений, - не что иное, как идеология политкорректности, вызревавшая в восьмидесятые и восторжествовавшая в девяностые годы; роман Райс набавляет этой идеологии несколько лет, но сути дела это не меняет. Вместо традиционной фигуры хищного, хитрого и смертельно опасного монстра, мимикрирующего под человека и несущего ему гибель, "Интервью с вампиром" предлагает образ возвышенного и страдающего существа, наделенного вполне человеческими нравственностью и разумом, обремененного "чисто человеческими заботами" и одолеваемого порой "слишком человеческими мыслями" [111]. В культурно-философском смысле этот образ есть прямое порождение постмодернистской идеологии с характерным для нее пафосом размывания всевозможных границ. Психологизация и социализация вампира, начатые книгой Энн Райс, были продолжены в романах американки Барбары Хэмбли "Те, кто охотится в ночи" (1988) и "Путешествие в страну смерти" (1995) - а затем, в эпоху победившей политкорректности, стали едва ли не постоянными характеристиками жанра. Вампиры рубежа тысячелетий "абсорбированы современным городом", "полностью интегрированы в повседневность", "разделяют весь комплекс обыденных практик людей". "Меняется визуальный код их репрезентации - вампиры становятся people like us, они встроены в позднекапиталистическую систему хорошо сделанных, модных, гламурных лиц и тел" [112]. Ночной образ жизни современного мегаполиса как нельзя лучше соответствует интеграции вампира в социум: пространства ночных клубов (именно там, кстати, завязываются сюжеты "Голода" (1982) Тони Скотта и "Блейда" (1998) Стивена Норрингтона) и других структур темного времени суток легитимируют ночной способ существования человека, стирающий грань между людьми и мимикрирующими под них иными.
      Другой новацией последних десятилетий стала идея вампирских сообществ, которые издавна существуют параллельно с человечеством, имеют собственных лидеров, собственную внутреннюю организацию, свои законы, традиции и т.д. Происходит "своего рода "восстание масс" в вампирском варианте" [113]. Эта идея, также восходящая к семидесятым годам (книги С.Кинга, Райс и др.), активно воспроизводится в современном кино (трилогия "Блейд" (1998-2004), дилогия "Другой мир" (2003-2005) и др.) и в литературе, представая то в виде враждебного человечеству вампирского заговора (обновленный вариант старого как мир конспирологического мифа [114]), то в виде политкорректной и мультикультурной социальной утопии.
      Решительным отрицанием любых утопий такого рода проникнуты уже упоминавшиеся знаменитые хоррор-боевики 1990-х годов "От заката до рассвета" и "Вампиры", ставшие полемическим ответом фильмам Копполы и Джордана и их политкорректной, социализирующей вампира идеологии. Сценарист и исполнитель одной из главных ролей в фильме Родригеса Квентин Тарантино еще до выхода картины на экран заявил в интервью принципиальную непримиримость избранной авторами сюжетно-изобразительной стратегии: "...эти вампиры - плотоядные инфернальные чудовища, как крысы, просто очень огромные. Там нет никаких стенаний о муках вечной жизни, для поддержания которой нужна человеческая кровь, и всего этого ревизионистского вампирского бреда. Они просто стая монстров, и ты должен убить их как можно больше, потому что они хотят убить тебя" [115]. Сходные принципы легли в основу ленты Карпентера, неоднократно заявлявшего о своем неприятии декадентской "готической" стилистики Голливуда и потому взявшего за образец не традицию вампирского хоррора, а циничные вестерны Серджо Леоне и Сэма Пекинпа. Его Джек Кроу, современный Ван Хелсинг, возглавляющий "зондеркоманду" Ватикана, которая истребляет вампиров на территории США, кажется идейным наследником героев Клинта Иствуда и Чарльза Бронсона - немногословных, решительных и бескомпромиссных. Он определенно не политкорректен в своем намерении устроить нечисти тотальный геноцид, и никакие социокультурные перемены не заставят его быть иным.

      Таковы, на наш взгляд, основные изменения, которые претерпела вампирическая парадигма в западном культурно-художественном сознании за время своего существования. В ее сдвигах отражаются изломы самой культуры Нового и Новейшего времени, пересечения культурных языков прошлого и настоящего, индивидуальные авторские искания и коллективное бессознательное различных эпох. Образ вампира, вдохновленный извечной мечтой о бессмертии и оживленный кошмарами "готического" воображения, стал источником многоаспектной полижанровой мифологии, которая выдержала и экспансию психоанализа, и нашествие спецэффектов, и конвертацию в медийный и рекламный продукт. Очевидно, в смысловых и эмоционально-психологических основаниях этой мифологии кроется нечто, что делает ее устойчивой к резким изменениям социальной и культурной прагматики. Прихотливые изгибы тонкой красной линии вампирического сюжета, которую мы попытались прочертить в этих заметках, думается, обещают в будущем нечто неожиданное, что вряд ли можно предугадать сегодня.

      Печатается по изданию:
      "Гость Дракулы" и другие истории о вампирах: Сборник / Пер. с англ., нем., фр. - СПб.: Азбука-Классика, 2007.



      (1*) Пер.Б.Пастернака.
      [1] Секацкий А. Прикладная метафизика. СПб., 2005. С. 123.
      [2] Эта связь, как уже отмечалось, символически маркирована в нашумевшей экранизации стокеровского романа, осуществленной в 1992 году Фрэнсисом Фордом Копполой, в которой Дракула и Мина Меррей (реинкарнация его умершей возлюбленной) впервые встречаются и узнают друг друга в кинотеатре. В прочтении режиссера Дракула оказывается метафорой и - в исторической перспективе - ровесником кинематографа (см.: Максимов А., Одесский М. Появление вампира: Фрэнсис Форд Коппола и "Дракула Брэма Стокера" // Искусство кино. 1993. № 10. С. 24). Еще отчетливее сближены эти темы в более позднем фильме Элайаса Мериджа "Тень вампира" (2000) - экстравагантной фантазии о первой киноадаптации "Дракулы" Фридрихом Вильгельмом Мурнау в 1922 г.
      [3] Mighall R. A Geography of Victorian Gothic Fiction: Mapping History's Nightmares. Oxford; N.Y., 1999. P.210.
      [4] Сколь-либо подробный обзор научных и критических работ о вампирической теме в литературе и культуре вряд ли возможен на этих страницах. Укажем на высокоинформативный Интернет-ресурс, аккумулировавший огромное количество ссылок по теме: http://www-lib.usc.edu/~melindah/eurovamp/criticis.htm - и несколько полезных энциклопедий и библиографий: Riccardo M.V. Vampires Unearthed: The Complete Multimedia Vampire and Dracula Bibliography. N.Y., 1983; The Vampire in Literature: A Critical Bibliography / Ed. by M.L.Carter. Ann Arbor; L., 1989; Bunson M. Vampire: The Encyclopaedia. L., 1993;Altner P. Vampire Reading: An Annotated Bibliography. L.; N.Y., 1994; Мэлтон Дж.Г. Энциклопедия вампиров. Ростов н/Д, 1998.
      {1} Все рассказы из этой антологии представлены у меня на сайте. (Примечание Морганы).
      [5] Секацкий А. Указ. соч. С. 120.
      (2*) Пер.С.Шлапоберской.
      [6] Гете И.В. Коринфская невеста // Эолова арфа: Антология баллады. М., 1989. С. 288. - Пер. А.К.Толстого.
      [7] Stock R.D. The Holy and the Daemonic from Sir Thomas Brown to William Blake. Princeton, 1982. P.116.
      [8] Лахман Р. Дискурсы фантастического // Культуральные исследования: Сб. науч. работ. СПб.; М., 2006. С. 186. - Пер. Н. Борисовой.
      [9] См.: Summers M. The Vampire: His Kith and Kin [1928]. New Hyde Park, N.Y., 1960. P.277-278; Саммерс М. История вампиров. М., 2002. С.362-364.
      [10] Вацуро В.Э. Готический роман в России. М., 2002. С. 86.
      [11] Определение С.Зенкина. См.: Зенкин С.Н. Французская готика: В сумерках наступающей эпохи // Infernaliana: Французская готическая проза XVIII-XIX веков. М., 1999. С. 6 и сл.
      [12] Палья К. Личины сексуальности. Екатеринбург, 2006. С. 331.- Пер. С.Бутимой.
      (3*) Пер.В.Левика.
      [13] См.: Таруашвили Л.И. Тектоника визуального образа в поэзии античности и христианской Европы. М., 1998. С. 127-129.
      [14] См.: Тодоров Ц. Введение в фантастическую литературу. М., 1997. С.18 и cл. По наблюдению С.Зенкина, в кинематографе, где подобную неуверенность персонажа в реальности увиденного передать практически невозможно (в силу зримости и наглядности, заложенных в самой природе кино), упомянутые приемы изображения призраков "используются скорее в условно-пародийной функции - как цитаты из литературы" (Зенкин С. Эффект фантастики в кино // Фантастическое кино. Эпизод первый: Сб. ст. М., 2006. С.56).
      [15] См. подр.: Антонов С.А., Чамеев А.А. Анна Радклиф и ее роман "Итальянец" // Радклиф А. Итальянец, или Исповедальня Кающихся, Облаченных в Черное. М., 2000. С.395-397.
      [16] Зенкин С. Эффект фантастики в кино. С. 56. - Курсив наш. - С.А.
      [17] Такая интерпретация фигуры монстра принадлежит М.Б.Ямпольскому. См.: Ямпольский М. Демон и лабиринт (Диаграммы, деформации, мимесис). М., 1996.
      [18] Секацкий А. Указ.соч. С.123, 138.
      [19] Грант Б.К. "Совершенствование чувств": Разум и визуальное в фантастическом кино // Фантастическое кино. Эпизод первый. С.24.- Пер. Т.Доброницкой.
      [20] См. подр.: Williams L. Film Bodies: Gender, Genre and Excess // Film Genre Reader II. Austin, Texas, 1995. Р. 140-158.
      [21] Характерный пример такого рода, приводимый М.Саммерсом в его книге о вампирах, - новелла английского писателя и ученого, мэтра викторианской "готической" литературы М.Р.Джеймса "Граф Магнус" (1904). "Кем является действующий в ней оживший мертвец - призраком или вампиром? Писатель так и не внес в этот вопрос никакой ясности. Поступил он так совершенно намеренно; в том-то и состоит суть его удачной выдумки, что искусно создаваемая неопределенность усиливает отвращение и ужас, вызываемые объектом изображения", - констатирует автор книги (Саммерс М. Указ. соч. С. 352-353. - Пер.Р.Ш.Ахунова цитируется с уточнением по оригиналу). Справедливости ради следует заметить, что подобные сюжетные загадки в "готических" историях чаще все же разрешаются: в середине или финале повествования автор прямо указывает или же исподволь наводит героя/читателя на "таинственное" либо "ужасное" объяснение событий, избавляющее от необходимости гадать долее, кто возник на пути персонажа - бесплотный вестник иного мира или кровожадный (в самом что ни на есть буквальном смысле этого слова) монстр.
      (4*) Пер.Н.Рыковой.
      [22] К одному из восточноевропейских названий этих существ (по-видимому, к сербохорватскому "вукодлак", или "вудкодлак") восходит слово "вурдалак", введенное в русский язык Пушкиным. См.: Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: В 4 т. М., 1964. Т.1. С. 338-339, 365-366.
      [23] М.Саммерс (указ.соч. С.32) отмечает распространенность этого слова в литературном лексиконе 1760-х годов, приводя в пример "Гражданина мира" (1760-1762) Оливера Голдсмита, где оно использовано - в обличительном контексте - уже в качестве общепонятной фигуры речи: "Корыстный судья воистину гиена в образе человеческом. Начав с тайного глотка, он уже закусывает в дружеской компании, а обедает на людях, затем начинает обжираться и наконец принимается сосать кровь, как вампир" (Голдсмит О. Гражданин мира, или Письма китайского философа, проживающего в Лондоне, своим друзьям на Востоке. М., 1974. С. 206. - Пер.А.Ингера).
      [24] Зенкин С.Н. Французский романтизм и идея культуры: Аспекты проблемы. М., 2001. С.54.
      [25] Пушкин А.С. Песни западных славян // Пушкин А.С. Собр.соч.: В 10 т. Л., 1977. Т.3. С.290, 294.
      [26] В этой трактовке темы, таким образом, не делается различия между собственно вампиризмом (жаждой свежей крови) и некрофагией - различия, довольно существенного для современной семиотики вампирического. Частный случай смешения двух понятий - традиция публиковать безымянный рассказ Эрнста Теодора Амадея Гофмана, повествующий именно о некрофагии, под условным названием "Вампиризм"; в настоящую антологию гофмановский рассказ включен лишь с целью сделать более зримой разницу между этими исторически связанными, но впоследствии далеко разошедшимися темами.
      [27] Эта трактовка образа воспроизводится в повести А.К.Толстого (впоследствии переведшего на русский язык "Коринфскую невесту" Гете) "Семья вурдалаков", написанной на рубеже 1830-1840-х годов; в его же повести "Упырь" (1841) нарисован иной, романтический портрет вампира.
      [28] Цит. по: Lecouteux C. Histoire des Vampires: Autupsie d'un mythe. Paris, 2002. P.9.
      [29] Kлингер Ф.М. Фауст, его жизнь, деяния и низвержение в ад. СПб., 2005. С.172. - Пер.А.Лютера под ред.О.Смолян.
      [30] Mаркс К. Капитал: Критика политической экономии: В 2 т. М, 1973. Т.1. С.267. - [Пер.И.Ф.Даниельсона].
      (5*) Пер.И.Анненского.
      [31] В тексте "Франкенштейна" обнаруживаются две открытые манифестации вампирической темы. В предисловии к второй редакции романа (написанном, правда, значительно позднее самой книги, в 1831 году) упомянута входящая в "Фантасмагориану" вампирская повесть "Семейные портреты" - "о грешном родоначальнике семьи", обреченном запечатлевать смертельный поцелуй на лицах своих спящих детей, "которые с того дня увядали, точно цветы, сорванные со стебля". Второй раз образ вампира возникает в словах Виктора Франкенштейна о порожденном им чудовище: "Существо, которое я пустил жить среди людей... представлялось мне моим же собственным злым началом, вампиром, вырвавшимся из гроба, чтобы уничтожать все, что мне дорого" (Шелли М. Франкенштейн, или Современный Прометей. М, 1965. С.29, 95. - Пер.З.Александровой).
      [32] Там же. С.30.
      [33] Отсылка к поэтической сатире Байрона "Английские барды и шотландские обозреватели" (1809), где Льюис назван "поэтом гробов", который "в царстве Аполлона подрядился в могильщики..." (Байрон Дж. Г. Английские барды и шотландские обозреватели // Литературные манифесты западноевропейских романтиков. М., 1980. С.307. - Пер.С.Ильина).
      [34] [Шелли М.] Женевский дневник // Шелли [П.-Б.] Письма. Статьи. Фрагменты. М., 1972. С.326. - Пер.3.Александровой.
      [35] См.: Medwin Th. Conversations of Lord Byron, Noted during a Residence with His Lordship at Pisa in the Year 1821 and 1822. L., 1824. P.120.
      [36] Лещинский А. Избранный круг 1816 года // Три старинные английские повести о вампирах. СПб., 2005. С.128, 127.
      [37] Это различие, однако, не исключает возможности сочетания обеих трактовок в рамках единого произведения - как, например, в повести русского прозаика Ореста Сомова "Киевские ведьмы" (1833), где на сугубо фольклорном материале проигрывается романтическая ситуация добровольного подчинения героя жене-вампирше (кстати, не умершей, а предавшейся нечистой силе), изображенная подчеркнуто эротизированно: "Он ласково взглянул на нее, обнял ее, и уста их слились в один долгий, жаркий поцелуй... <...> Вдруг какая-то острая, огненная искра проникла в сердце Федора; он почувствовал и боль, и приятное томление. Катруся припала к его сердцу, прильнула к нему губами; и между тем как Федор истаявал в неге какого-то роскошного усыпления, Катруся, ласкаясь, спросила у него: "Сладко ли так засыпать?" - "Сладко..." - отвечал он чуть слышным лепетом - и уснул навеки" (Сомов О.М. Киевские ведьмы // Русская фантастическая проза эпохи романтизма (1820-1840 гг.). Л., 1991. С.186). Возможен и другой вариант, при котором различные культурные образы вампира соприсутствуют в едином сюжете, но воплощаются в разных персонажах: примером здесь может служить одна из сцен знаменитого романа Энн Райс "Интервью с вампиром" (1976) (подробнее об этом см. далее).
      [38] Наблюдение кинокритика С.Добротворского. См.: Добротворский С.Н. Ужас и страх в конце тысячелетия. Очерк экранной эволюции // Добротворский С.Н. Кино на ощупь. СПб., 2005. С.67.
      [39] Блок А.А. Возмездие // Блок А.А. Собр.соч.: В 8 т. М.; Л., 1960. Т.3. С.321.
      [40] Вацуро В. Ненастное лето в Женеве, или История одной мистификации // Бездна: "Я" на границе страха и абсурда. (АРС. Российский журнал искусств. Темат.вып.). СПб., 1992. С.44.
      [41] Preliminaries for "The Vampire" // "The Vampire" and Other Tales of the Macabre. Oxford; N.Y., 1997. P.240. - Пер.на. - С.А.
      [42] Ibid. Р.242.
      [43] "Но перед этим из могилы / Ты снова должен выйти в мир / И, как чудовищный вампир, / Под кровлю приходить родную - / И будешь пить ты кровь живую / Своих же собственных детей. / Во мгле томительных ночей, / Судьбу и Небо проклиная, / Под кровом мрачной тишины / Вопьешься в грудь детей, жены, / Мгновенья жизни сокращая. / Но перед тем, как умирать, / В тебе отца они признать / Успеют. Горькие проклятья / Твои смертельные объятья / В сердцах их скорбных породят, / Пока совсем не облетят / Цветы твоей семьи несчастной" (Байрон Дж.Г. Гяур // Байрон Дж. Г. Собр.соч.: В 4 т. М., 1981. Т.3. С.28. - Пер.С.Ильина). Комментаторами не раз отмечалась явная перекличка этих строк с сюжетом повести "Семейные портреты", входящей в "Фантасмагориану", и с ее описанием в предисловии к "Франкенштейну" М.Шелли, цитированным нами выше.
      [44] См.: Grudin P.D. Demon Lover. N.Y., 1987. P.74-77; Вацуро В. Ненастное лето в Женеве, или История одной мистификации. С.39, 41; Он же. Готический роман в России. С.499, 504.
      [45] См.: Macdonald D.L. Poor Polidori: A Critical Biography of the Author of "The Vampire". Toronto, 1991. Р.184, 276.
      [46] Twitchell J. The living Dead: A Study of the Vampire in Romantic Literature. Durham, NC, 1981. Р.103.
      (6*) Пер.В.Брюсова.
      [47] Байрон Дж.Г. Дневники. Письма. М, 1963. С.161.- Пер.3.Александровой.
      [48] The Works of Lord Dyron. A New, Revised and Enlarged Edition, with Illustrations. Letters and Journals: In 6 vols. L., 1900. Vol.4. Р.286-287. - Рус.пер.цит.по: Вацуро В. Ненастное лето в Женеве, или История одной мистификации. С.42.
      [49] Байрон Дж.Г. Дневники. Письма. С.164, 165.
      [50] Вацуро В. Ненастное лето в Женеве, или История одной мистификации. С.44.
      [51] Вацуро В.Э. Готический роман в России. С.506, 84.
      [52] Гофман Э.Г.А. Собр.соч.: В 6 т. М., 1999. Т.4, кн.2. С.400. - Пер.С.Шлапоберской.
      [53] Согласно правдоподобному предположению ряда исследователей, именно к этим словам Нодье восходят знаменитые строки из третьей главы "Евгения Онегина": "Британской музы небылицы / Тревожат сон отроковицы, / И стал теперь ее кумир / Или задумчивый Вампир, / Или Мельмот, бродяга мрачный, / Иль Вечный Жид, или Корсар, / Или таинственный Сбогар" (Пушкин А.С. Собр.соч.: В 10 т. Л., 1978. Т.5. С.52-53. - Курсив наш. - С.А.). Пушкин, по-видимому, знал "Вампира" во французском переводе Фабера. Первый русский перевод повести, сделанный с английского оригинала П.В.Киреевским, появился в 1828 году и содержал, помимо текста Полидори, "Фрагмент" Байрона, заметки о вампиризме из "Нью мансли мэгэзин" и краткое резюме "Отрывка письма из Женевы", сообщавшее, что повесть о вампире - это устный рассказ знаменитого поэта, записанный по памяти его личным врачом; таким образом, массовый русский читатель изначально воспринимал "Вампира" как псевдобайроновское произведение.
      [54] Цит. по: Измайлов Н.В. Тема "вампиризма" в литературе первых десятилетий XIX в. // Сравнительное изучение литератур: Сб.статей к 80-летию академика М.П.Алексеева. Л., 1976. С.514.
      [55] Дюма А. Граф Монте-Кристо: В 2 т. М., 1989. Т.1. С.402. - Пер.Л.Олавской и В.Строева.
      [56] По поводу "Вампира" Нодье-Жоффруа-Кармуша один из рецензентов писал в 1820 году: "Лорд Рутвен хочет за кулисами изнасиловать или загрызть юную невесту, которая бегает от него через весь театр: можно ли назвать подобную ситуацию нравственной? <...> Вся пьеса косвенно представляет Бога как слабое или отталкивающее существо, которое оставило мир на растерзание духам ада". Спустя три десятилетия тон оценок не слишком изменился: в 1852 году критик Генри Морли высказался о представленном в Лондоне "Вампире" Диона Бусико следующим образом: "Против "старого доброго призрака" никто не возражает. Однако оживший труп, который разгуливает в цивильной одежде... который каждые сто лет омолаживается, продлевая свою гнусную жизнь путем высасывания крови из молодой девушки после обольщения ее с помощью манипуляций, напоминающих пародийный вариант гипноза, и которого, несмотря на все его благоприобретенное долголетие, можно досрочно убить, дабы лунный свет снова вернул его к жизни, - при виде подобного пришельца с того света любому терпению приходит конец" (цит. по: Саммерс М. Указ.соч. С.384, 409).
      [57] Сама ситуация затворничества молодых людей, развлекающих друг друга занимательными историями на загородной вилле, вполне очевидно проецируется на "Декамерон" Боккаччо.
      [58] Так, в "Готике" "оживают" знаменитый "Ночной кошмар" (1781) Генри Фюзели, под влиянием которого, как предполагается, написана сцена смерти Элизабет Франкенштейн в романе Мери Шелли, и гротескное видение, представшее мысленному взору Перси Шелли во время декламирования Байроном отрывка из "Кристабели" Кольриджа, - обнаженные женские груди с глазами вместо сосков.
      [59] Андахази Ф. Милосердные. М, 2003. С.215, 195, 11-12, 18. - Пер.М.Смирновой.
      [60] Там же. С.196, 210, 213.
      [61] Литвиненко Н.А. "Милосердные" Федерико Андахази: Трансформация топосов романтизма // Романтизм: Искусство. Философия. Литература. (Материалы международной конференции). Ереван, 2006. С.46, 47.
      (7*) Пер.Ю.Корнеева.
      [62] Нодье Ш. Смарра, или Ночные демоны // Infernaliana: Французская готическая проза XVIII-XIX веков. С.97, 104. - Пер.В.Мильчиной.
      [63] Там же. С.81.
      [64] Мариньи Ж. Дракула и вампиры: Кровь за кровь. М., 2002. С.70. - Пер.Г.Цареградского.
      [65] Несомненными предшественниками Готье в этом смысле являются Кольридж - автор "Кристабели" и Буше де Перт - автор "Паолы", а непосредственным преемником во французской литературе - Шарль Бодлер, написавший стихотворение "Метаморфозы вампира" (ок.1852, опубл.1857), отдельные строки которого читаются как парафраз сюжетных коллизий "Любви мертвой красавицы": "Я в ужасе закрыл глаза и содрогнулся, / Когда же я потом в отчаянье очнулся, / Увидел я: исчез могучий манекен, / Который кровь мою тайком сосал из вен; / Полураспавшийся скелет со мною рядом, / Как флюгер, скрежетал, пренебрегая взглядом, / Как вывеска в ночи, которая скрипит / На ржавой жердочке, а мир во мраке спит" {Бодлер Ш. Метаморфозы вампира // Бодлер Ш. Цветы зла. Стихотворения в прозе. Дневники. М., 1993. С.159. - Пер.В.Микушевича).
      [66] См.подр.: Зенкин С.Н. Французская готика: В сумерках наступающей эпохи. С.11-13.
      [67] Ямпольский М. О близком (Очерки немиметического зрения). М., 2001. С.98.
      [68] Палья К. Указ.соч. С.729. - Пер.Л.Сахановой.
      [69] Согласно разысканиям исследователей и комментаторов прозы По, вероятными источниками дентального мотива "Береники" явились входящая в "Фантасмагориану" повесть "Голова смерти", опубликованный в "Нью-Йорк миррор" 6 апреля 1833 года рассказ "Случай из жизни дантиста" и заметка об осквернителях могил, похищавших по заказу медиков зубы покойников, напечатанная в газете "Балтимор сэтэдей визитер" 23 февраля 1833 года (см.: Forclaz R. A Source for "Berenice" and a Note on Poe's Reading // Poe Newsletter. 1968. Vol.1, №2. P.25). Кроме того, этот мотив рассматривается и как плод метафорической трансформации чужого образа: ""Береника" По отсылает к "Беренике" Катулла, чьи локоны были превращены Афродитой в созвездие. Похищение волос у Катулла превращается в вырывание зубов у По, арабеска локонов причудливым образом проецируется... на неровности зубов Береники" (Ямпольский М. О близком. С.93).
      [70] См., напр.: Bonaparte M. Psychoanalytic Interpretations of Stories of Edgar Allan Poe // Psychoanalysis and Literature. N.Y., 1964. Р.24-25.
      [71] Craft Ch. "Kiss Me with Those Red Lips": Gender and Inversion in Bram Stoker's "Dracula" // Speaking of Gender. N.Y., 1989. P.231. - Курсив наш. - С.А.
      [72] Палья К. Указ.соч. С.728.
      [73] См., в частности: Nethercot A.H. Coleridge's "Cristabel" and Le Fanu's "Carmilla" // Modern Philology. 1949. Vol.47, №1. P.32-38.
      [74] См.подр.: Палья К. Указ.соч. С.397-435 (гл.12. Демон как лесбийский вампир: Кольридж).
      [75] История "кровавой графини" не раз становилась сюжетом вампирских фильмов, однако более других известно ее переложение в "Аморальных историях" (1974) В.Боровчика, акцентирующее не столько вампирические, сколько лесбийские ее аспекты.
      [76] Дракула в книге Стокера совсем не случайно аттестуется как "преступник и преступный тип", чей "интеллект недостаточно развит", - с прямым упоминанием итальянского психиатра и криминалиста Чезаре Ломброзо, который в 1870-е годы разработал теорию "преступного типа", предполагающую биологическую предрасположенность некоторых людей к преступлениям. См.: Стокер Б. Дракула. М., 2005. С.451. - Пер.Т.Красавченко.
      [77] Ср. в "Кармилле": "Если чего-нибудь стоят свидетельские показания, принесенные по всей форме, в торжественной обстановке, в соответствии с судебной процедурой, перед бесчисленными комиссиями из множества членов, известных своей честностью и умом, составивших такие объемные отчеты, каких не удостоился ни один другой предмет, - если все это чего-нибудь стоит, тогда трудно отрицать существование такого феномена, как вампиризм, трудно даже сомневаться в нем" (курсив наш. - С.А.).
      [78] Ср.: "Сатанинские соблазны вампира сопровождаются ложным сексуальным романом" (Палья К. Указ.соч. С.416. - Пер.А.Сенастеенко. - Курсив наш. - С.А.).
      [79] Там же. С.422.
      [80] См.: Пепперштейн П. Труп и машина // Дозор как симптом: Культурологический сборник. М., 2006. С.247.
      (8*) Пер.Н.Сандровой.
      [81] См.: Toufic J. Vampires: An Uneasy Essay on the Undead. Barrytown, N.Y., 1993 (второе, переработанное и дополненное издание: Toufic J. Vampires: An Uneasy Essay on the Undead in Film. Sausalito, CA, 2003).
      [82] Секацкий А. Указ.соч. С.129, 156.
      [83] Там же. С.155.
      [84] Stoker B. Dracula / Ed. with an Introduction and Notes by M.Ellmann. Oxford; N.Y., 1998. Р.201ff.
      [85] См.: Стокер Б. Дракула. М, 1993. С.225 и cл. - Пер.А.Биргера, А.Зверева, Е.Грабарь, Н.Прокунина; Стокер Б. Дракула. М., 2005. С.299 и cл. - Пер.Т.Kрасавченко. В классическом дореволюционном переводе Н.Сандровой, при всех его вольностях и неточностях, природа Дракулы и его жертв передана лексически более адекватно: они последовательно именуются "немертвыми" (Стокер Б. Дракула // Стокер Б. Граф Дракула, вампир: Романы, рассказы. М.; СПб., 2004. С.211 и cл.).
      [86] Райс Э. Интервью с вампиром. СПб.; М., 2007. С.217-218. - Пер.М.Литвиновой-мл. - Курсив наш. - С.А.
      [87] Стокер Б. Дракула. М, 2005. С.334, 336, 337.
      [88] Там же. С.334.
      [89] Морозова Ф. Дракула и Стокер: двойной портрет в рамке мифа // Стокер Б. Дракула. М., 2005. С.579.
      [90] Именно с этой короткометражной ленты отсчитывают фильмографию жанра сегодняшние историки кино. См.: Flynn J.L. Cinematic Vampires. The Livind Dead in Films and Television from "The Devil's Castle" (1896) to "Bram Stoker's "Dracula"" 91992). Jeffeson, NC, 1992.
      [91] О театральных адаптациях романа см.: Skal D.J. "His Hour upon the Stage": Theatrical Adaptations of "Dracula" // Stoker B. Dracula. Authoritative Text. Contexts. Reviews and Reactions. Dramatic and Film Variations. Criticism / Ed. by N.Auerbach and D.J.Scal. N.Y.; L., 1997. P.371-381.
      [92] Об историческом Владе Дракуле подр. см.: Florescu R., McNally R. In Search of Dracula: A True History of Dracula and Vampire Legends. L., 1972; Idem. Dracula: A Biography of Vlad the Impaler, 1431-1476. N.Y., 1973. Избранные главы первой из этих книг переведены на русский язык: Флореску Р., Макнелли Р. Т. В поисках Дракулы: Подлинная история Дракулы и преданий о вампирах (фрагменты из книги) // Стокер Б. Дракула. М, 2005. С.590-639. - Пер.Т.Красавченко. См. также: Одесский М. Явление вампира // Там же. С.7-15.
      [93] Там же. С.426. - Курсив наш. - С.А.
      [94] Секацкий А. Указ.соч. С.127, 128, 145.
      [95] Стокер Б. Дракула. М., 2005. С.95-96.
      [96] В фильме Копполы эта идея визуально подчеркнута приемом параллельного монтажа: сцена бракосочетания Джонатана Харкера и Мины Меррей то и дело перебивается эпизодами совершающейся в то же самое время "кровавой свадьбы" Дракулы и Люси Вестенра. См.: Одесский М. Указ.соч. С.31.
      [97] Стокер Б. Дракула. М., 2005. С.95.
      [98] Максимов А., Одесский М. Указ.соч. С.21.
      [99] Там же. С.21-22.
      [100] Одесский М. Указ.соч. С.31.
      [101] См. об этом: Гопман В. Носферату: судьба мифа // Стокер Б. Дракула. М., 2005. С.561.
      [102] Из многочисленных фильмографий "дракулианы" см., в частности: Scal D.J. Hollywood Gothic: The Tangled Web of "Dracula" from Novel to Stage to Screen, N.Y., 1990; Joslin L.W. Count Dracula Goes to the Movies: Stoker's Novel Adapted, 1922-1995. N.Y., 1999.
      [103] Эта история отражена в недавнем романе канадского писателя и сценариста Пола Батлера "Тень Стокера" (2003).
      [104] Стокер Б. Дракула. М, 2005. С.337.
      [105] Наблюдение культуролога А.Пензина. См.: Пензин А. Вампирское кино и генеалогия ночной жизни // Русская антропологическая школа. Труды. М., 2005. Вып.3. С.231-232.
      [106] Палья К. Указ.соч. С.433. - Пер.А.Севастеенко.
      [107] Добротворский С.Н. Бергман и Дрейер: Молчание и слово // Добротворский С.Н. Кино на ощупь. С.320.
      [108] Цит. по: Маркулан Я.К. Киномелодрама. Фильм ужасов: Кино и буржуазная массовая культура. Л., 1978. С.150.
      [109] Впечатляющим доказательством этого разнообразия может служить составленная Стивеном Джонсом "Мамонтова книга о вампирах"; недавно ее расширенная версия (2004) была переведена на русский язык. См.: Вампиры: Антология. СПб., 2007.
      (9*) Пер.М.Литвиновой-мл.
      (10*) Пер.О.Ратниковой.
      [110] Максимов А., Одесский М. Указ.соч. С.22.
      [111] Райс Э. Указ.соч. С.21, 371.
      [112] Пензин А. Указ.соч. С.233.
      [113] Там же.
      [114] См., в частности, реанимирующее эти представления компилятивно-популяризаторское сочинение Д.Морозова "Темная кровь Возрождения" (СПб., 2005), заявленное как первая книга серии с говорящим названием "Вампиры на тронах".
      [115] Юдович М. Тарантино и Джульетт // Квентин Тарантино: Интервью. СПб., 2007. С.245. - Пер.В.Клеблеева.