Пуришев, Б.И. "О старинной немецкой народнoй песне"

      Одним из важнейших разделов народной литературы являются песни. Их было много в XIV и XV вв. Вероятно, и в более ранний период было их не так уж мало. Но существовали они лишь в устной традиции. Еще в Лимбургской хронике (XIV в.) сообщалось о песнях, распеваемых на улицах и постоялых дворах. Никому из грамотеев не приходило в голову их записывать. Лишь в XV в. в связи с демократизацией художественных вкусов народные песни начинают привлекать внимание составителей поэтических антологий ("Книга песен", составленная в 1471 г. аугсбургской монахиней Кларой Хецлерин, и др.).
      В XV и в начале XVI в. народная лирика расцветает особенно пышно. Ведь то было время больших надежд и больших дерзаний. Народная энергия била ключом, народ властно заявлял о своем существовании. В песнях простые люди изливали свои чувства, откликались на злобу дня. Землепашец и пастух, рудокоп и охотник, школяр и ландскнехт, подмастерье и бродяга чистосердечно пели о своих радостях и горестях, о сказаниях седой старины, о современных событиях и происшествиях или о событиях недавнего прошлого, почему-либо поразивших сознание народа (война с турками, битва при Павии и т.п.). Именно здесь в безыскусственной народной песенной лирике находим мы подлинную поэзию, неизмеримо превосходящую тяжеловесную поэзию мейстерзингеров.
      Немало места в песнях занимали отклики на события текущей политической жизни. До нас дошли, например, песни, посвященные героической борьбе вольных дитмаршенских крестьян, отстаивавших свою независимость от посягательств шлезвиг-голштинских феодалов. В одной из песен начала XV в. предводитель крестьян призывает "гордых дитмаршенцев" разрушить замок Мариенбург, сооруженный феодалами "в поругание родимому краю", ведь то, что "руками построено, разрушить можно руками" (Штайниц, № 1) [1]. В песне, относящейся к 1499 г., дитмаршенцы бесстрашно заявляют датскому королю, что никогда не станут его холопами, что все они готовы умереть за свободу (Штайниц, № 2). В третьей песне рассказано о блестящей победе, одержанной в 1500 г. крестьянами над датской королевской гвардией.
      Но особенно много дошло до нас любовных песен, включающих страннические песни, песни и баллады о верности и неверности (например, баллада "Ein schöner Bremberger"), о разлуке и расставании, о свидании после разлуки и о вечной разлуке (например, "Innsbruck, ich muß dich lassen"), приветствия возлюбленной и сетования по поводу смерти дорогого существа и пр.
      Особый цикл образуют застольные песни, песни, рисующие быт и воззрения различных социальных слоев (например, песни ландскнехтов), а также шуточные и сатирические песни.
      Народных певцов радуют земное человеческое счастье, звонкий смех и хорошее вино. Зато как искренне печалятся они, например, о судьбе молодой женщины, насильственно заключенной в монастырь ("Ich sollt ein Nonne werden"), или о несчастной любви, разбивающейся о сословные преграды. Они знают цену радости и свободе и знают, что такое неволя и человеческое горе.
      Народные поэты ясно видят всю губительность дворянского своеволия. Они горько сетуют по поводу нескончаемых смут и усобиц, порожденных феодальной раздробленностью Германии. Касаются они также социальных тем: гневно обличают мироедов, наживающихся на народной бедности, изображают тяжелую долю землепашца, задавленного непосильным трудом, лишенного самого необходимого, обреченного на великие испытания, или прославляют крестьянское сословие в качестве опоры общественного благополучия.
      Примечательна южнонемецкая песня "Ritter und Bauer" (из собрания Уланда), в которой воспроизводится спор между рыцарем и крестьянином о том, кто из них выше и нужнее. Рыцарь, конечно, похваляется знатностью своего происхождения, походами и пр., крестьянин же заявляет, что работа на пашне дело куда более почетное, к тому же от крестьянского труда зависит самое существование рыцарства.
      В бурные десятые и двадцатые годы XVI века увидело свет множество песен, стихотворных и прозаических (большей частью анонимных) листовок, в которых представители различных социальных слоев откликались на злобу дня, рассказывали о наиболее примечательных событиях, поражали врагов оружием насмешки. Очень часто злободневные песни расходились в виде "летучих листков". В таком виде они играли роль газетной информации или газетного фельетона. Знаток немецкой старины Рохус фон Лилиенкрон собрал большое количество таких "исторических песен", касавшихся различных событий XVI века [2].
      Это была литература очень подвижная, быстро возникавшая и быстро доходившая до читателя или слушателя. Особый интерес представляют народные революционные песни, подкупающие огромным воодушевлением, силой поэтического выражения и публицистической остротой. Жаль только, что до нас дошли лишь скудные остатки немецкого революционного фольклора.
      По мере того как в Германии нарастали большие события, умножалось количество песен, отмечавших знаменательные вехи развертывающейся борьбы. Нередко песни эти создавались непосредственными свидетелями или даже участниками описываемых событий. Простые люди становились летописцами грозных лет.
      Испытанным оружием борющегося народа являлись также стихотворные лозунги, меткие изречения, поэтические и игровые импровизации. Народ с давних пор любил оперенные рифмой слова. Рифмованные тексты легче было запомнить. Поэзия делала народные речения крылатыми и более яркими, а следовательно более действенными, более массовыми.
      Пожалуй, самым ярким созданием немецкого революционного фольклора были песни. И не столько песни-хроники, сколько песни-призывы, песни народного гнева, боевые, горячие, рождавшиеся во время походов, глубоко эмоциональные, искренние, бившие по врагу с огромной силой, воспламенявшие дух восставшего народа. В песнях мятежные крестьяне сводили свои счеты с ненавистными феодалами, запятнавшими себя многочисленными преступлениями. Подчас разыгрывалась настоящая песенная война. С обеих сторон летели обличительные песни, как стрелы, пущенные из арбалета.
      Однажды рыцари-разбойники из вольницы Шенкенбаха сочинили песенку, в которой глумились над мужиками и бюргерами, угрожали мужикам беспощадной расправой. Крестьяне не остались в долгу и тут же ответили песней знатным насильникам. С великим негодованием клеймили они их злодейства, обещая рыцарям позорную гибель:

...Хвалились вы заране
Ухлопать дичь в упор.
Эх, господа-дворяне,
Не крепок ваш дозор,
Не медлим мы с расправой,
Сведем свой счет кровавый.
А суд не знает правый
Ни смердов, ни господ,
На плаху всех ведет...

(Пер. Н.Н.Вильмонта)

      Песни сочинялись и пелись при самых различных обстоятельствах. Множество людей хотело говорить стихами. В одной из стихотворных листовок 1525 г. сообщается о том, что "каждый ныне поет об удивительных событиях, каждый хочет сочинять, никто не хочет сидеть сложа руки" (Лилиенкрон, № 381, стихи 1-4). В той же листовке сообщается, как осажденный крестьянским ополчением гарнизон замка Фрауэнберг, узнав о приближении отрядов маршала Трухзеса, на радостях заставил сторожа на башне сыграть песню, сложенную в насмешку над крестьянами: "Что ты наделал, Иуда", и "Если ты раскаялся, то проваливай восвояси" (строфа 51). В свой черед крестьяне имперского города Галле, когда местный магистрат старался их запугать Швабским союзом, потешались над ним, сочиняли и пели разные иронические песни: "Где союз? Он запутался в мешке, как кошка" и пр. [3]. Песни звучали и в селах и в городах, под крышей дома и на воле. Стихи появлялись на воротах сожженного замка, на стенах трактира. С песнями шли в сражение, в песнях издевались над врагом. В песнях клокотала справедливая народная ненависть, переливались волны буйного народного веселья. Песни были знаменем восставших, их боевыми трубами. Об огромном воодушевлении народа, поднявшегося против насильников, свидетельствует, например, замечательная песня "Бедный Конрад", относящаяся, видимо, к 1525 г.:

Хейо! Я Бедный Конрад!
Я все еще живой.
С голодных гор, от слезных рек
Шагаю с булавой.
Доколе мне подмоги ждать,
В неволе жить и голодать?
Хочу, чтобы один закон
Имел крестьянин и барон.
Хейо! Я Бедный Конрад!
            Коли копьем!
            Вали дубьем!

Я здесь, я Бедный Конрад.
Я в поле и в лесу.
Мой шлем горит, начищен щит,
И я Башмак несу.
Нас князь и папа не поймут.
Я сам вершить желаю суд.
Настал для замков смертный час.
Святой завет - вот мой указ!
Я здесь, я Бедный Конрад!
            Коли копьем!
            Вали дубьем!

Хейо! Я Бедный Конрад!
Я жгу попов и знать.
Пришла пора для топора
По спинам погулять!
Я лишь кнутом и плетью сыт.
Я барами в лепешку сбит.
С нас кожу заживо дерут,
А наших жен к себе берут.
Хейо! Я бедный Конрад!
            Коли копьем!
            Вали дубьем!

(Пер. Е.Маркович)

      Великая ненависть к угнетателям запечатлена в этих пламенных словах. Подобные песни воспламеняли сердца, звали на бой, объединяли простых людей в едином грозном порыве. Вполне понятно, почему господа так боялись мятежных песен, почему они жестоко преследовали их авторов. Мы знаем, например, как упорно эрцгерцог Иоанн стремился напасть на след сочинителя небольшой песни, в которой оплакивалась горестная судьба одной женщины, по имени Катерина Крейтер, павшей жертвой княжеского произвола (Лилиенкрон, № 391). Она, видимо, была сторонницей партии Г.Пфейфера, одного из руководителей восстания горожан в городе Мюльгаузене в 1525 г. Была она бедной больной вдовой, никогда, по словам песни, "не поступавшей против чести". Сперва князья разрешили ей покинуть город, а затем предательски умертвили ее. Народная песня клеймит подлое вероломство больших господ, поднявших руку на беззащитную больную женщину.
      К сожалению, до нас дошло очень немного песен, в которых драматические события Великой крестьянской войны излагались с позиций революционных кругов. Большая часть известных нам песен-листовок вышла из-под пера врагов народного лагеря. Княжеская партия сделала все возможное, чтобы уничтожить любые проявления революционного фольклора. Но даже листовки, враждебные восставшему народу, не могут скрыть героического размаха освободительного движения, не могут скрыть того, что крестьянская война была подлинно народным делом. Мы узнаем из них, как дружно поднимались крестьяне на борьбу против угнетателей, как они клялись быть верными друг другу и стойкими в бою (№ 374, строфа 3), как ширился огненный вал народной войны, испепелявший монастыри и замки, как крестьяне предали позорной казни графа фон Гельфенштейна (№ 377), как бедняки города Гейльбронна, не желая воевать против крестьян, заколачивали ружья камнями, мочили или рассыпали порох (там же, стихи 357-372), как "Светлый отряд" сокрушал врагов народа (№ 384), как феодалы вынуждены были выполнять требования крестьянской рати.
      Народное песнетворчество стало грозным оружием. Оно являлось также взволнованной летописью народного движения. Участники и ближайшие свидетели пели о виданном и пережитом, о победах, а также о поражениях крестьянской войны, о жестокой расправе, которой подверглись восставшие и их единомышленники. Они призывали небесные кары на головы палачей, пророчили им адские муки, клеймили предателей, оплакивали горькую участь побежденных. Пафос борьбы сочетался в ряде песен с глубокой задушевностью. В этом отношении весьма примечательна песня об усмирении Мюльгаузена, откликавшаяся на один из трагических эпизодов Крестьянской войны (№ 390). Вольный имперский город Мюльгаузен был главным центром революционного движения в Тюрингии. В организации Мюльгаузенской революционной общины деятельное участие принимали Томас Мюнцер и его ученик Генрих Пфейфер. Восстание в городе вспыхнуло 17 марта 1525 года. 19 мая началась осада города объединенными княжескими войсками. 25 мая Мюльгаузен из-за предательства ряда бюргеров сдался князьям, которые жестоко расправились с вождями и наиболее активными участниками восстания. Среди казненных был и Г.Пфейфер. Этим событиям посвящена песня, видимо написанная одним из жителей Мюльгаузена, принимавшим непосредственное участие в революционном движении, и заканчивающаяся словами:

...Кто эту песенку сложил,
Тот на земле недолго жил.
Он выпил злую чашу.
Ты песню слышал нашу?

(Пер. Н.Н.Вильмонта)

      Творения немецких народных певцов лишены мрачного взгляда на жизнь. К ним вполне применимы слова М.Горького, который справедливо отмечал, что "фольклору совершенно чужд пессимизм, невзирая на тот факт, что творцы фольклора жили тяжело и мучительно - рабский труд их был обессмыслен эксплуататорами, а личная жизнь - бесправна и беззащитна. Но при всем этом коллективу как бы свойственны сознание его бессмертия и уверенность в его победе над всеми враждебными ему силами" [4].
      Народной поэзии присуща глубокая вера в человека, в благородство и несокрушимость его естественных чувств и порывов. Даже смерти не дано восторжествовать над силой пламенной людской любви, в которой как бы воплощена идея бессмертия человеческого рода. По словам народного поэта, "любовь все одолевает в здешнем мире" ("Die Lieb überwindet all Ding in dieser Zeit". - "Der Graf bei dem Brunnen"). И народные поэты не устают петь о любви. В их дружный хор врываются голоса вечной природы. Май рассыпает для них благоухающие цветы ("Der Maie, der Maie, der bringt uns Blümlein..."). И каждый цветок имеет для влюбленного особый, глубокий смысл ("Weiß mir ein Blümli blaue"). Солнце озаряет влюбленных своими горячими лучами ("Schein uns die liebe Sonne..."). Госпожа соловушко (Frau Nachtigall) служит им верой и правдой ("Es steht ein Lind in jenem Tal..."). Весна и лето прогоняют печаль, даруя любящим радость и счастье ("Herzlich tut mich erfreuen..."). Ореховый куст ведет беседу с девушкой ("Es wollt ein Mägdlein tanzen gehn"). Мир напоен живительными силами любви. Птицы небесные и те справляют веселую свадьбу ("Vogelhochzeit"). А любовь тем временем творит чудеса. Скромную хижину превращает она в волшебный сад, по которому струится прозрачный ручей, и тот, кто пьет из этого ручья, навсегда остается юным ("Wundergarten der Liebe"). Даже безрадостную, холодную жизнь бедняка преображает живительное сияние любви.
      Но не только любовь заставляет радостно биться сердце народного певца. Его неистребимое жизнелюбие повсюду находит для себя пищу. Ему ласково улыбается природа. Каждое время года несет ему свои обильные дары. В его календаре много знаменательных дат, отмеченных весельем и радостью. На исходе апреля, в Егорьев день, крестьянская молодежь водит хороводы. Первого мая, в праздник св.Вальпургии, пустеют храмы, зато харчевни наполняются веселящимися людьми. Вновь танцуют разодетые поселяне в день св.Вита (14 июня). Хмельным медом и вином встречают труженики Иванов день (24 июня). Ко дню св.Якова (25 июля) начинают тучнеть крестьянские амбары и закрома. А когда наступает день св.Варфоломея (24 и 25 августа), то как приятно снимать с деревьев сочные сливы и прочие разнообразные плоды. Изготовлением нового пива и нового вина приветствуют в деревне сентябрь. В октябре происходит сбор репы и капусты. Св.Мартин (16 ноября) заботится о том, чтобы в бочках никогда не переводилось вино, веселящее душу землепашца. В Николин день (6 декабря) хозяева режут свиней и изготовляют вкусные колбасы. Снег и лед посылает на землю св.Фома (21 декабря); тогда, по словам поэта, "бежим мы резво в трактир и медленно шествуем в церковь"; а в трактире в это время дым коромыслом: сбившийся с ног трактирщик уставляет столы дичью, рыбой и яйцами, а также жареными утками и гусями, к немалому ущербу для карманов пирующих. Наконец наступает день св.Павла (25 января). невесты идут под венец. Свадьба следует за свадьбой. Человеческий род плодится и размножается ("Bauernkalender").
      Народные певцы знали, что такое труд. Они ценили его и уважали. В "Крестьянском календаре" значительное место отводится сельскохозяйственным работам, сбору овощей и плодов, изготовлению колбас и т.п. Вместе с тем народные певцы знали и что такое веселье. Им была глубоко чужда ханжеская мораль хмурых благочестивцев, осуждающих шумные всплески народного веселья как дьяволський соблазн, как тлетворное проявление своевольного языческого духа. А в народной поэзии, как и в народном быту, действительно продолжал жить этот неугомонный "языческий" дух. Он проявлялся в красочных народных обрядах, в прениях Зимы и Лета ("Sommer und Winter"), в весенних песнях и загадках, которыми обменивались крестьянские девушки и прани ради приобретения победного венка ("Kranzsingen") и т.п.
      Само собой понятно, что и масленичное гулянье с его веселыми дурачествами, ряженьем и хмельным задором не могло не найти отзвука в народной поэзии. В одной из песен выступает масленичный коробейник, который предлагает веселящемуся люду все, что необходимо для народного карнавала. Среди его пестрого скарба находятся и дурацкие колпаки, и личины, и разноцветные карнавальные одежды. Для молодых щеголей есть у него перчатки, ленты и красные шляпы, повязанные шарфом. Влююбленным парням вручает он венки, петушиные перья и рубашки, шитые шелком, дабы могли они пленить сердце своей любезной Греты. Кто хочет нарядиться крестьянином, покупает у него крестьянские куртки и извозчичьи шапки, иные носятся как угорелые, осыпая встречных золой или обдавая их грязной водой из луж. Иные, одевшись в звериные шкуры, изображают из себя медведей, и гогочущая толпа бежит за ними с барабанами и дудками. Вечером на улице раздаются скоромные карнавальные песни и звуки народных музыкальных инструментов. Песнями, плясками, играми, смехом и озорством встречает народ широкую масленицу ("Fastnachtskram").
      Не чуждается народная поэзия и радостей винопития. Она знает цену хорошему вину, веселящему человека. Посмеиваясь над дурачествами пропойц ("Schlemmerorden"), народные певцы умеют сложить похвальное слово хмельному соку виноградных лоз ("Der edelste Brunnen") и не без юмора прославить сердечного дружка, лежащего в погребе ("Den liebsten Buhlen, den ich hab").
      Народные поэты - друзья и глашатаи жизни. Хорошо зная, как тяжела бывает доля труженика, они не отрекаются от земного мира. Они верят в жизнь, в ее несокрушимую мощь. С большой поэтической силой эта вера запечатлена в песне "Streitlied zwischen Leben und Tod", написанной в начале XVI в. Смерть хочет уверить всех, что мир принадлежит ей. Она упрямо твердит, что могильный зев рано или поздно поглотит все живущее на земле. Ведь Смерть создала чуму и войну. Смерть вырыла для людей огромную могилу. В свой черед говорит Жизнь. Она знает, что мир принадлежит не Смерти, а ей. Разве не восхваляют ее каждодневно цветы и птицы, и солнечный свет? Даже в гробницах, высеченных из мрамора, невозможно похоронить любовь. По воле Жизни могилы превращаются в пашни и вечное семя упадает в плодоносную землю. Мир принадлежит Жизни. Такова мудрость песни, такова мудрость народа, столь далекая от аскетического изуверства средних веков.
      Бывают немецкие народные песни подчас грубоватыми и не всегда ладно скроенными. Но зато с какой непосредственностью и как разнообразно отражают они неиссякаемые жизненные силы народа. Недаром крупнейшие немецкие поэты последующих столетий, в их числе такие поэты, как Гёте и Гейне, не уставали черпать из живительного родника народной поэзии. По словам Н.Г.Чернышевского, народная поэзия "чужда всякой мелочности и пустоты", "она вообще полна жизни, энергии, простоты, искренности, дышит нравственным здоровьем. Каково ее содержание, такова и форма ее: проста, безыскусственна, благородна, энергична" [5]. Слова великого русского критика вполне могут быть применимы и к немецкой народной поэзии Х1V-ХV1 вв.

      Печатается по изданию:
      Deutsche Volkslieder: Немецкая народная песня: Сборник./Сост. А.А.Гугнин. - М.: Радуга, 1983.



      [1] W.Steinitz. Deutsche Volkslieder demokratischen Charakters aus sechs Jahrhunderten, Bd.1. Berlin, 1954.
      [2] Die historischen Volkslieder der Deutschen vom 13. bis 16. Jahrhundert gesammelt und erläutert von R. v. Liliencrom, Bd.III. Lpz., 1867.
      [3] В.Циммерман. История крестьянской войны в Германии. М., 1937, т.2, с.133.
      [4] М.Горький. Собрание сочинений в 30-ти томах, т.27. М., 1953, с.305.
      [5] Н.Г.Чернышевский. Песни различных народов. - Полное собрание сочинений, т.II. М., 1949, с.297-298.