Послание к архиканцлеру Регинальду, архиепископу кельнскому

перевод М.Гаспарова


Архиканцеляриус,
славный муж совета,
просвещенный истиной
божеского света,
чья душа высокою
твердостью одета,
ты чрезмерно многого
хочешь от поэта.

Выслушай, возвышенный,
робкие моленья,
изъяви к просящему
ты благоволенье
и не заставляй меня,
внявши повеленью,
гнуть под тяжкой ношею
слабые колени.

Я певец твой искренний,
твой слуга толковый,
по суху и по морю
для тебя готовый;
все, что хочешь напишу
по любому зову;
но нехватка времени
жмет меня сурово.

За неделю можно ли
описать пристойно
нашим славным кесарем
веденные войны?
Лишь Лукан с Вергилием
их воспеть достойны,
год, и два, и три подряд
песнь слагая стройно.

Пожалей, разумнейший,
стихотворца участь!
Не заставь покорствовать,
жалуясь и мучась!
Жгучей торопливости
умеряя жгучесть,
струнам растревоженным
вороти певучесть.

Ты ведь знаешь, праведный, -
в этой жизни бренной
сила в нас не может быть
вечно неизменной:
и пророков покидал
Божий дар священный,
и родник моих стихов
иссыхает, пенный.

Иногда пишу легко,
без числа и счета,
и никто не упрекнет,
что плоха работа;
но пройдет немного дней,
пропадет охота,
и заменит мне стихи
сонная зевота.

Что однажды издано,
то уж не исправить!
И спешат писатели,
чтоб себя прославить,
стих похуже выкинуть,
а получше - вставить,
не желая праздный люд
без нужды забавить.

Неучей чуждается
стихотворец истый,
от толпы спасается
в рощице тенистой.
Бьется, гнется, тужится,
правя слог цветистый,
чтобы выстраданный стих
звонкий был и чистый.

В площадном и рыночном
задыхаясь гаме,
стихотворцы впроголодь
мучатся годами;
чтоб создать бессмертный сказ,
умирают сами,
изможденные вконец
горькими трудами.

Но звучит по-разному
голос наш природный!
Я вот вовсе не могу
сочинять голодный:
одолеть меня тогда
может кто угодно, -
жизнь без мяса и вина
для меня бесплодна.

Да, зовет по-разному
к делу нас природа!
Для меня кувшин вина -
лучшая угода:
чем я чаще в кабаках
делаю обходы,
тем смелей моя в стихах
легкость и свобода.

От вина хорошего
звонче в лире звоны:
лучше пить и лучше петь -
вот мои законы!
Трезвый я едва плету
вялый стих и сонный,
а как выпью - резвостью
превзойду Назона.

Не всегда исполнен я
божеского духа -
Он ко мне является,
если сыто брюхо.
Но едва нахлынет Вакх
в душу, где так сухо, -
тотчас Феб заводит песнь,
дивную для слуха.

Оттого и не могу,
нищий я и бедный,
Фридриха державного
славить путь победный,
сокрушивший в Лации
корень злобы вредной, -
в этом, повелитель мой,
каюсь исповедно.

Трудно в худшей нищете
отыскать поэта:
только у меня и есть,
что на мне надето!
А от сытых скудному
можно ль ждать привета?
Право, не заслужена
мною доля эта.

Я из рода рыцарей
вышел в грамотеи,
я с сохой и заступом
знаться не умею.
Мне и ратного труда
книжный труд милее -
я люблю Вергилия
больше, чем Энея.

Не пойду я в нищие -
это мне зазорно;
не пойду и воровать,
хоть зови повторно;
видишь сам, передо мной
нет дороги торной:
клянчить, красть, пахать, служить -
все неплодотворно.

Как мои страдания
скорбны и жестоки,
я не раз уже писал
горестные строки;
но невнятны для зевак
все мои намеки -
я блуждаю, как и был,
нищий, одинокий.

Немцев щедрые дары
я не позабуду
И достойною хвалой
их прославлю всюду...
.......................................
.......................................
.......................................
.......................................

Но зато в Италии -
сущие злодеи,
идолопоклонники,
а не иереи,
подают мне медный грош,
серебра жалея, -
ну так диво ли, что я
чахну и худею?

Горько мне, что вижу я:
льстивые миряне,
глупые и праздные,
хуже всякой дряни,
век в душе не знавшие
Божьего дыханья,
ходят разодетые
в шелковые ткани.

Если б им лишь рыцари
были доброхоты,
а о нас священники
брали бы заботы!
Только ведь и в клириках
нет для нас щедроты -
лишь о суете мирской
все у них хлопоты.

Священнослужители
нынче стали плохи:
наши им неведомы
горестные вздохи.
В их домах, бесчинствуя,
скачут скоморохи,
вместо нас последние
подъедая крохи.

Сгибни, клир злонравственный
и несердобольный,
нас забывший жаловать
милостью застольной!
Но вовек да славятся
те, кто хлебосольны,
и первейший между них -
ты, блюститель Кёльна!

Царскими заботами
ты чело венчаешь,
и от царских ты забот
имя получаешь;
ты Господню заповедь
в сердце величаешь
и пришельца-странника
с щедростью встречаешь.

Страждущий от зимнего
хладного дыханья,
я к тебе дрожащие
простираю длани -
ни постели у меня
нет, ни одеянья,
и смиренно я приму
всякое даянье.

Архиканцеляриус,
свет мой и опора,
славою наполнивший
звездные просторы,
верности прибежище
и услада взора,
годы долгие живи
и не знай укора!

Я когда-то от тебя
деньги взять решился,
но давно мой кошелек
вновь опустошился:
я с одним священником
ими поделился,
чтобы век он за меня
Господу молился.

Щедрому хозяину
щедро подражая,
я делюсь с издольщиком
долей урожая:
каждый знает по себе,
в ком душа большая, -
чем крупней кусок отдам,
тем вкусней вкушаю.

Не могу один в углу
наслаждаться пищей -
половину уделю
доброй братье нищей.
А при княжеских дворах
пусть другие рыщут,
коим высшее из благ -
толстый животище.

Архиканцеляриус,
свет мой и отрада,
Нестора премудрого
истинное чадо,
да пошлет тебе Христос
за труды награду,
мне же - красноречие
петь тебя, как надо.