Старый Гуд

(Осетинское предание)

"Отец, о чем это стонет метель?.."
Из горских песен


Там, где смерть и вечный холод,
Бури вой и рев лавин,
Старый Гуд живет, владыка
Гор, потоков и стремнин.

В ледниках за облаками
Белый снег - его постель,
Черный вихрь - его одежда,
Борода его - метель.

И когда он над горами
Мчится, бешенством объят, -
Водопады цепенеют,
Скалы вечные дрожат.

Но однажды гений смерти,
Этот дух враждебных сил,
Одинокую пастушку
Гор окрестных полюбил.

Бог стихий неукротимых,
Разрушенья мрачный бог
Целовал в траве весенней
Легкий след девичьих ног.

Он хранил ее, лелеял,
Баловал и на венки
Ей растил по горным кручам
Алый мак и васильки.

Чтобы мягче было ножкам -
Мох зеленый расстилал,
На пути ее горстями
Землянику рассыпал.

А заблудится, бывало, -
Через бешеный поток
Изо льда ей перекинет
Он серебряный мосток.

Сколько раз ее от смерти
Он спасал, но от греха
Не сберег, - его малютка
Полюбила пастуха.

Старый Гуд не может сердце
Гордой девы победить,
И ревнует, и не знает,
Как счастливцам отомстить.

Раз любимого ягненка
Не могли они найти,
Заблудились, - ночь и вьюга
Их застали на пути.

Тьма кругом; зашли в пещеру,
Разложили огонек;
Озарился теплым светом
Их уютный уголок.

Между тем как за стеною
Вой метели все грозней,
Разговор их тише, тише,
Поцелуи - горячей...

Стонет Гуд, ревет от злобы, -
А они за огоньком,
Беззаботные, смеются
Над ревнивым стариком.

"Будь моей!.." Она слабеет,
Отдается... Вдруг скала
Страшно вздрогнула, и буря
Всю пещеру потрясла.

Гром затих, - настала сразу
Тишина. Он поднял взгляд,
Побледнел - и мщенье Гуда
Понял, ужасом объят.

Вход пещеры был завален
Глыбой камня, и страшна
После бешеной метели
Гробовая тишина...

Чтоб забыться на мгновенье,
Он прижал ее к груди
И шептал ей: "О, подумай,
Сколько счастья впереди!

Будь моей... Не бойся смерти...
Старый Гуд, любовь сильней
Всех стихий твоих враждебных,
Всех мучений и скорбей!"

Но прошло три дня, и голод
Потушил у них в крови
То, что вечным им казалось -
Мимолетный жар любви.

Разошлись они безмолвно,
Как враги, и в их очах
Только ненависть блеснула
И животный, дикий страх.

По углам сидят, как звери,
Смотрят пристально, без слов,
И глаза у них сверкают
В темноте, как у волков.

На четвертый день он тихо
Встал; безумьем взор горел;
Он, дрожа, как на добычу,
На любовницу смотрел.

Бродит страшная улыбка
На запекшихся губах,
Нож сверкает в неподвижных,
Грозно поднятых руках.

Подошел, но вдруг протяжно,
Словно ведьма иль шакал,
В щель стены над самым ухом
Старый Гуд захохотал.

И потом все громче, громче,
Необъятней и страшней
Загремела, бог могучий,
Песня ярости твоей.

Визг и хохот, словно в пляске
Мчатся тысячи бесов,
И скликаются пред битвой
Миллионы голосов.

Старый Гуд, кружась в метели,
Опьяненный торжеством,
Заливается, хохочет
И ревет сквозь вихрь и гром:

"Не меня ли ты отвергла?
Что же, радуйся теперь!
Посмотри-ка, полюбуйся -
Твой любовник - дикий зверь!"

Но, из рук убийцы вырвав,
В сердце собственное нож
Дева гордая вонзила
И воскликнула: "Ты лжешь!

Я сама ему на пищу
Кровь и тело отдаю,
Я любовью победила
Силу грозную твою!.."

Старый Гуд завыл от боли,
Свод пещеры повалил
И несчастных под огромной
Глыбой скал похоронил.

В ледники свои родные
Возвратился мрачный бог.
Но напрасно было мщенье:
Он забыть ее не мог.

Оттого-то зимней ночью
Чей-то долгий, долгий стон
Прозвучит порой в метели:
"Горе мне, я побежден!.."

1889