Восточный миф

Alles Vergängliche
Ist nur ein Gleichnis...
(Goethe. "Faust", II Teile)

Все преходящее
Есть только Символ...
(Гете. "Фауст", II часть)


Взлелеянный в тиши чертога золотого,
Царевич никогда не видел мук и слез,
Про зло не говорил никто ему ни слова,
И знал он лишь одно о силе черных гроз,
Что после них в саду свежее пурпур роз.
Он молвил раз: "Отец, мешает мне ограда
Смотреть, куда летят весною журавли,
Мне хочется узнать, что там, за дверью сада,
Мне что-то чудится волшебное вдали...
Пусти меня туда!.." И двери отворились,
И светлый, радостный, едва блеснул восход,
Царевич выехал на север из ворот.
Из шелка веера и зонтики склонились,
Гремела музыка, и амброй дорогой
Кропили путь его, как свежею росой.
Но вдруг на улице, усеянной цветами,
В ликующей толпе он видит, как старик
С дрожащей головой, с потухшими очами,
На ветхую клюку беспомощно поник.
И конюха спросил царевич изумленный:
"О, что с ним?.. Взор его мне душу леденит...
Как страшен бледный лик и череп обнаженный,
Беги ему помочь!.." Но конюх говорит:
"Помочь ему нельзя: то старость роковая,
С тех пор как потерял он юность и красу,
Покинутый людьми, живет он, угасая,
Забыт и одинок, как старый пень в лесу.
Таков удел земной!.."
            "О, если так, - довольно,
Не надо музыки и песен, и цветов.
Домой, скорей домой!.. Мне тягостно и больно
Смотреть на счастие бессмысленных глупцов,
Как могут жить они, любить и веселиться,
Когда спасенья нет от старости седой;
О, стоит ли желать, и верить, и стремиться,
Когда вся жизнь - лишь бред! Домой, скорей домой!.."

Семь дней прошло, и вновь, едва блеснул восход,
Царевич выехал на полдень из ворот.
Душистой влагою пропитанные ткани
Над пыльной улицей раскинули навес,
Светился золотом в дыму благоуханий
Хоругвий и знамен колеблющийся лес.
Но в праздничной толпе, что весело шумела,
Забытый, брошенный, им встретился больной.
И пес ему в пыли на ранах лижет гной,
И в струпьях желтое, измученное тело
От холода дрожит, меж тем как знойный бред
Зрачки воспламенил, и юноша несмело
Спросил о нем раба, и раб ему в ответ:
"Недуг сразил его: мы немощны и хрупки,
Как стебли высохшей травы: недуг - везде,
В лобзаньях женщины и в пенящемся кубке,
В прозрачном воздухе и пище, и воде!.."
И юноша в ответ: "О горе, жизнь умчится,
Как детская мечта, как тень от облаков,
И вот, где цель борьбы, усилий и трудов,
И вот, во что краса и юность превратится!..
О горе, горе нам!.." И бледный, и немой
Вернулся в свой чертог царевич молодой.

Семь дней прошло, и вновь, едва блеснул восход,
Царевич выехал на запад из ворот.
Гирлянды жемчуга таинственно мерцали,
И дети лепестки раздавленных цветов
За колесницею с любовью подымали,
И девы, падая у ног коней, лобзали
На мягком пурпуре разостланных ковров
Глубокие следы серебряных подков.
Но вдруг пред ним - мертвец: без страха, без надежды,
Окутан саваном и холоден, и нем -
В недоумении сомкнувшиеся вежды
Он в небо обратил, чтобы спросить: зачем?
Рыдали вкруг него - отец, жена и братья,
И волосы рвала тоскующая мать,
Но слышать не хотел он ласки и проклятья,
На жаркие мольбы не мог он отвечать.
И юноша спросил в мучительной тревоге:
"Ужель не слышит он рыдающую мать,
Зачем уста его так холодны и строги?.."
Слуга ему в ответ: "Он мертв, он навсегда
Ушел от нас, ушел, неведомо куда,
В какой-то чуждый мир, безвестный и далекий.
И яму выроют покойнику в земле,
Он будет там лежать в сырой, холодной мгле,
Без помыслов, без чувств, забытый, одинокий,
И черви труп съедят, и от того, кто жил,
Исполненный огня, любви, надежд и страха,
Останется лишь горсть покинутого праха.
Потом умрут и тех, кто так его любил,
Кто ныне гроб его со скорбью провожают,
За листьями листы под вьюгой улетают -
И люди за людьми под бурею времен.
Вся жизнь - о гибнущих один лишь стон печальный,
Весь мир - лишь шествие великих похорон,
И солнце вечное - лишь факел погребальный!.."
И юноша молчал и, бледный, как мертвец,
Без ропота, без слез вернулся во дворец.
Как в нору зверь больной, настигнутый врагами,
Бежал он от людей, и в темном уголке
К колонне мраморной припал в немой тоске,
Пылающим лицом с закрытыми глазами,
Забыв себя и мир, забыв причину мук,
Лежал, не двигаясь, - бесчувственный, безмолвный...
Ночные сумерки плывут, плывут, как волны,
И все темней становится вокруг...

С тех пор промчались дни: однажды, в час вечерний
Царевич вышел в степь; без свиты и рабов,
Один среди камней и запыленных терний
Глядел он на зарю, глядел без прежних снов
На дальние гряды темневших облаков.
И вдруг он увидал: по меркнущей дороге
В смиренной простоте идет к нему старик:
В приветливых чертах - ни горя, ни тревоги,
И тихой благостью спокойный дышит лик.
Он не был мудрецом, учителем, пророком,
Простым поденщиком он пó миру бродил,
Не в древних письменах, не в книгах находил,
А в сердце любящем, свободном и широком -
Все то, что о добре он людям говорил.
Одежда грубая, котомка за плечами
И деревянный ковш - вот все, чем он владел,
Но дружный с волею, пустыней и цветами,
На пышные дворцы он с жалостью глядел.
С открытой головой, под звездной ширью неба
Ночует он в степи и не боится гроз,
Он пьет в лесных ключах, он сыт лишь коркой хлеба;
Не страшны для него ни солнце, ни мороз,
Ни муки, ни болезнь, ни злоба, ни гоненья.
Он жаждет одного: утешить, пожалеть,
Помочь - без дум, без слов, и разделить мученья,
И одинокого любовью отогреть.
Он весь был жалостью и жгучим состраданьем
К животным, париям, злодеям и рабам,
Ко всем страдающим, покинутым созданьям,
Он их любил, как брат, за что - не зная сам.
Он понял их нужду, он плакал их слезами,
Учил простых людей и делал все, что мог,
Страдал и жил, как все, не жалуясь на рок,
И в будничной толпе работал с бедняками.

Как удивился он - веселый, простодушный -
Из уст царевича услышав детский бред,
Что верить нечему, что в жизни цели нет,
Что человек - лишь зверь порочный и бездушный.
Меж тем как пламенный мечтатель говорил,
Качал он головой, с улыбкой добродушной
И с кроткой жалостью одно ему твердил,
Не внемля ничему: "О, если б ты любил!.."
И от него ушел царевич раздраженный,
Озлобленный, больной вернулся он в чертог,
На ложе бросился, но задремать не мог,
И кто-то в тишине холодной и бессонной
Упрямо на ухо твердил ему, твердил
Безумные слова: "О, если б ты любил!.."

Тогда он встал, взглянул на блещущие вазы,
На исполинский ряд порфировых столбов
С кариатидами изваянных слонов,
На груды жемчуга, и пурпур, и алмазы,
И стыд проснулся в нем, к лицу во тьме ночной
Вся кровь прихлынула горячею волной;
"Как, в этой роскоши, не видев слез и муки,
Я жизнь дерзнул назвать ничтожной и пустой,
Чтоб, не трудясь, сложить изнеженные руки,
Владея разумом и силой молодой!..
Как будто мог понять я смысл и цель вселеной,
Больное, глупое, несчастное дитя,
Без веры, без любви решал я дерзновенно
Вопросы вечные о тайнах бытия;
А за стеной меж тем - все громче крик и стоны,
И холодно взирал я с высоты моей,
Как там во тьме, в крови теснятся миллионы
Голодных, гибнущих, истерзанных людей.
На ложе золотом, облитый ароматом,
Смотрел, как тысячи измученных рабов
Трудились для меня под тяжестью оков;
Упитанный вином, пресыщенный развратом,
Я гордо спрашивал: "Как могут жить они,
Влача позорные, бессмысленные дни!"
Но прочь отсюда, прочь!.. Душе пора на волю -
Туда, к трудящимся, смиренным и простым,
О, только б разделить их сумрачную долю,
И слиться, все забыв, с их горем вековым!
О, только б грудь стыдом бесплодно не горела,
Последним воином погибну я в борьбе,
Чтоб жизнь отдать любви, я выберу себе
Глухое, темное, неведомое дело.
Не думать о себе, не спрашивать: зачем?
На муки и на смерть пойти, не размышляя
О, лишь тогда в любви, в простой любви ко всем
Я счастье обрету, от счастья убегая!.."

1888