Алонзо Добрый

...Перед смертью к больному
вернулся рассудок...
Дон Кихот был теперь попросту
Алонзо Квинджано Добрым.
Сервантес


Сквозь дымку облаков, что бурною толпою
Клубились в небесах, двурогая луна
Холодные лучи серебряной волною
В обитель мрачную роняла из окна.
Играя по стенам огромными тенями,
Неверным пламенем в углу мерцал ночник;
Он латы озарил, покрытые рубцами,
И ткани паутин, и груды старых книг,
Заброшенных в пыли, изгрызенных мышами...
Сиделка дряхлая поникла головой,
Уснув пред очагом, где угли потухали,
Едва подернуты остывшею золой,
И нежно-розовым отливом догорали...
В постели недвижим покоился больной,
Страданьем изнурен... То был идальго бедный,
Прославленный молвой, безумец Дон Кихот.
Лежал он в забытьи, как труп, худой и бледный,
Лицо и прядь волос смочил холодный пот...
Чуть дрогнули уста... в них замерло стенанье;
Он поднял голову, собрав остаток сил,
И впалые глаза, где вспыхнуло сознанье,
Медлительно открыв, больной проговорил:
      "Так вот чего дорогой трудной,
      Ценою жизни я достиг!
      Обман надежды безрассудной
      Разоблачен, и в этот миг,
      Не в грозный миг борьбы кровавой,
      Не для победы величавой,
      Как умирал, стяжав венец,
      Покрытый ранами и славой,
      Роланд, бестрепетный боец,
      Нет, на постели, как старуха,
      Как трус, не сделав ничего,
      Умру я медленно и глухо!..
      И здесь, у гроба моего
      Мне разум небо возвратило,
      Чтоб я прочел мой приговор
      И над зияющей могилой
      Увидел вечный мой позор.
      С моей надеждой простодушной,
      Мечтой безумной ослеплен,
      Как был я жалок и смешон
      Перед толпою равнодушной!
      Но неужель все это бред,
      Чему так пламенно я верил?
      Я пред собой не лицемерил,
      Ужели правды в мире нет?
      Я шел на подвиг благородный
      Во имя братства и любви,
      И были помыслы мои
      Открыты, чисты и свободны.
      Я думал кровь мою пролить
      За всех обиженных судьбою
      И меч за слабых обнажить,
      Как рыцарь, честною рукою;
      Но поруганьем осквернив,
      Мою святыню растоптали
      И грубым смехом отвечали
      На мой восторженный призыв!
      О, этот смех неумолимый
      Еще я слышу вкруг себя!..
      С какой враждой неутомимой,
      О, люди, гнали вы меня!
      За что, скажите, ваша злоба
      Меня преследует до гроба,
      За что?.. Не я ли вам открыл
      Глубокой жалости объятья?
      Ужель не поняли вы, братья,
      Как беззаветно я любил,
      Как и доныне вас люблю я?
      О да, любовь, одна любовь,
      Над смертной мукой торжествуя,
      Победно вспыхивает вновь.
      Я все простил толпе жестокой:
      Позор, гоненье и вражду,
      Но неужель из тьмы глубокой,
      Покинут в скорби одинокой,
      Напрасно отклика я жду?
      О, дай ответ, душа родная!
      Хотя на миг, когда-нибудь
      И мне, ведь, нужно отдохнуть,
      Ко груди брата прижимая
      Мою тоскующую грудь!.."
Но тихо все кругом... сиделка мирно дремлет,
Поникнув головой; никто ему не внемлет...
И вот в последний раз, отчаяньем объят,
Больной затрепетал от нестерпимой муки,
Смежил потухший взор, откинувшись назад,
С безумною мольбой протягивая руки.
Когда умчалась ночь, и солнце залило
На стрельчатом окне узорные решетки,
Любовно озарил рассвета пламень кроткий
Прозрачное, как воск, покойника чело
С пронизанной лучом, невысохшей слезою.
То не был Дон Кихот, то был святой боец,
Алонзо-мученик, непризнанный толпою;
И мнилось, что заря с улыбкой молодою
Кладет на мертвый лик сияющий венец.

1884