Эдгар Аллан По. Ulalume

перевод А.Курсинского


Небеса были хмуро бесстрастны,
      листья дрогли на ветке сухой,
      листья вяли на ветке сухой,
в октябре октябрем безучастным
      эта ночь залегла надо мной...
Это было в Уире ненастном,
      в заколдованной чаще лесной,
где белеют в просвете неясном
      воды Обера мертвой волной.

Там шел я аллеей Титана
      в кипарисах с душою вдвоем,
      я с моею Психеей вдвоем.
А в груди словно пламя вулкана
      разливалось сернистым огнем,
      словно лава катилась ручьем,
как в странах снегов и тумана,
      где солнце не греет лучом,
где Янек во льдах океана
      застыл, не согретый лучом.

Мы шли в разговоре бесстрастном,
      думы о прошлом одна за другой
      увядали, как листья на ветке сухой.
Нам был чужд в октябре безучастном
      холод ночи, дышавшей зимой,
      этой ночи ночей над землей.
Были чужды в Уире ненастном
      чары мрачные чащи лесной
и Обер, в просвете неясном
      мелькавший мертвою волной.

И вот уж ночь побледнела,
      намекнула на утро звезда,
      на утро, на утро склонилась звезда,
вдали полоса забелела:
      забелела рассветом, - тогда
роговидный, бледнея, несмело
      полумесяц взошел, как всегда,
полумесяц Астарты несмело
      двуалмазный поднялся тогда.

Я сказал: он нежнее Дианы,
      он плывет в волнах вечной тоски,
      упивается вздохом тоски, -
он увидел слезой неустанной
      орошенную бледность щеки
и вышел, как вестник желанный,
      и шепчет: "Те дни далеки,
      в могиле не знают тоски".
За созвездием Льва он, желанный,
      возвещает забвенье тоски.

Но, закрывшись в смущеньи рукою,
      Психея вскричала: "Страшна
      мне звезда, что несменно бледна...
Не медли, не медли! Со мною
      улетим, улетим... Я должна!"
И, рыдая, в пыли за собою
      перья крыльев влачила она,
      так плачевно влачила она!

Я воскликнул: "К чему колебанье?
      Мы пойдем в этот трепетный свет,
      мы вдохнем этот трепетный свет, -
в сибиллическом блеске сиянья
      возрожденной надежды привет...
Мы смело доверим сиянью,
      что сквозь тьму нас выводит на свет,
      что сквозь тьму шлет далекий привет".

Утешал я Психею, лаская,
      отгонял рой сомнений и дум,
      побеждал рой сомнений и дум,
и шли мы, аллею кончая, -
      вдруг пред нами - печален, угрюм,
      склеп могильный... Исполненный дум,
я спросил: "Скажи, дорогая,
      что за надпись смущает мой ум?"
      И услышал в ответ "Ulalume! -
      Вот гробница твоей Ulalume..."

Сердце стало хмуро, бесстрастно,
      как лист истомленный, сухой,
      как лист пожелтевший, сухой...
"Это точно Октябрь безучастный! -
      я вскричал, - здесь минувшей зимой
      проходил я аллеей глухой,
      проносил бремя скорби глухой...
Что за демон коварный и властный
      управляет моею стопой
      в эту ночь из ночей над землей?
Я узнал тебя, Уир ненастный,
      я узнал тебя, Обер лесной,
как обитель волшебницы властной,
      заслоненный болотною мглой!"