Шарль Бодлер. Парижский сплин: XLVII. Мадемуазель Бистури

перевод Т.Источниковой

      Когда я приближался к самой окраине городского предместья, освещенной вспышками газовых фонарей, я вдруг почувствовал, что кто-то тихо взял меня под руку и чей-то голос шепнул мне на ухо: "Вы доктор, сударь?"
      Я обернулся; это была девица высокого роста, крепко сложенная, с широко раскрытыми глазами, слегка подкрашенная; ее волосы развевались на ветру вместе с лентами шляпки.
      - Нет, я не доктор. Дайте мне пройти.
      - О, вы непременно доктор! Я это отлично вижу. Пойдемте ко мне. Вы останетесь мною довольны, идемте же!
      - Вне всякого сомнения, я к вам зайду, но попозже, после доктора, черт возьми!
      - Ах! - воскликнула она, совсем повиснув у меня на руке и расхохотавшись. - Да вы шутник, доктор! я знавала много и таких. Идемте.
      Я страстно люблю таинственность, потому что всегда надеюсь ее разоблачить. Итак, я позволил моей спутнице, или, вернее, этой неожиданной загадке, увлечь меня за собой.
      Я не стану описывать ее убогое жилище; подобных описаний найдется предостаточно у прославленных старых французских поэтов. Упомяну только об одной детали, незамеченной Ренье: два-три портрета известных врачей, развешанных по стенам.
      Однако что за роскошный прием был мне устроен! Яркий огонь, подогретое вино, сигары; и, предлагая мне все эти роскошные вещи и прикуривая сигарету для себя, это нелепое создание говорило: "Будьте как дома, друг мой, не стесняйтесь. Это напомнит вам больницу и то славное время, когда вы были молоды. Ах! где же это вы заработали седину? Этого не должно было случиться, не так уж много воды утекло с тех пор, как вы были практикантом у L. Я помню, ведь это как раз вы ему ассистировали при сложных операциях. Уж до чего этому человеку нравилось резать, вырезать и отрезать! А вы подавали ему инструменты, нитки и губки. С какой гордостью он воскликнул однажды, закончив операцию и взглянув на часы: "Пять минут, господа!" - О! я бываю повсюду. Я-то хорошо знаю этих господ."
      Несколькими минутами позже, уже перейдя на "ты", она снова завела свою старую песню: "Ты ведь доктор, котик, не правда ли?"
      Этот дурацкий припев заставил меня вскочить на ноги. "Нет!" - закричал я в бешенстве.
      - Тогда хирург?
      - Нет! нет! если только не потребуется отрезать тебе башку! Чертова!..
      - Подожди, - перебила она, - ты сейчас увидишь.
      И она вынула из шкафа связку бумаг, оказавшуюся не чем иным, как портретной галереей знаменитых врачей нашего века, - набором литографий Морена, что в течение многих лет можно было видеть выставленными для продажи на набережной Вольтера.
      - Смотри! узнаешь вот этого?
      - Да, это Х. Впрочем, его имя стоит внизу; но я был знаком с ним лично.
      - Я так и знала! А вот это Z., который говорил про Х. на своей лекции: "Это чудовище, на лице у которого отражается вся чернота его души!" И это только потому, что тот в чем-то с ним не соглашался! Как над этим смеялись тогда в Школе, помнишь! - А вот К., тот, что выдал правительству мятежников, которые лежали у него в госпитале. Это было во времена беспорядков. Возможно ли, чтобы такой милый человек оказался столь бессердечным? - А это W., знаменитый английский врач; я его заполучила во время его поездки в Париж. Похож на девушку, правда?
      Как только я дотронулся до другой связки бумаг, лежавшей тут же на столике, она сказала: "Подожди; те, что были здесь, это интерны, а вот там, в той связке, - экстерны".
      И она развернула веером множество фотографий, где были изображены гораздо более юные физиономии.
      "Когда мы снова увидимся, ты подаришь мне свой портрет, ведь правда, миленький?"
      - Но, - воскликнул я, одержимый, в свою очередь, собственной навязчивой идеей, - почему ты меня принимаешь за доктора?
      - Потому что ты такой любезный и так хорошо обращаешься с женщинами...
      "Странная логика", - подумал я.
      - О! я почти никогда не ошибаюсь; у меня была добрая сотня знакомых среди них. Я так люблю этих господ, что захожу иногда к ним, даже если я и не больна, - просто чтобы их повидать. Есть такие, которые говорят с холодностью: "Вы ничуть не больны". Но другие меня хорошо понимают, когда я заигрываю с ними.
      - А те, что не понимают?..
      - Черт возьми, если выясняется, что я побеспокоила их напрасно, я оставляю на камине свои десять франков. Они такие милые и кроткие, эти люди! Ах! я нашла в больнице Питье одного молоденького студента. Хорош как ангел, и какой обходительный! и работает с утра до ночи, бедный мальчик! Его друзья мне сказали, что у него нет ни гроша, потому что его родители бедняки и не могут ему послать ровным счетом ничего. Это придало мне уверенности. В конце концов, я достаточно красива, хотя и не очень молода. Я сказала ему: "Приходи ко мне, приходи ко мне почаще. И не беспокойся о деньгах, они мне не нужны". Ты понимаешь, конечно, что я дала ему это понять с помощью многих иносказаний, а не заявила напрямик; я так боялась его оскорбить, этого малыша! Так вот - повершиь ли, у меня есть одна странная прихоть, о которой я не осмеливаюсь ему сказать? - я хочу, чтобы он приходил ко мне с медицинской сумкой и в своем рабочем фартуке - пусть даже чуть-чуть забрызганном кровью.
      Она произнесла это с самым простодушным видом, - так чувствительный воздыхатель говорит комедийной актриске, предмету своей любви: "Я хочу увидеть вас в костюме, который был на вас в той замечательной пьесе, где вы блестяще сыграли свою роль".
      Что до меня, я настойчиво продолжал свои расспросы: "Можешь ли ты припомнить, когда и из-за чего зародилась в тебе эта столь необычная страсть?"
      Я долго пытался растолковать ей, о чем хотел бы услышать; наконец мне это удалось. Тогда она ответила с очень расстроенным видом, и даже, по-моему, отведя при этом глаза в сторону: "Не помню... не знаю..."
      Каких только странностей не отыщешь в большом городе, если умеешь бродить по нему и наблюдать! Жизнь полна невинными чудовищами. - Господи Боже мой! Ты, Создатель, Ты, Владыка, Ты, кто сотворил Закон и Свободу; Ты, господин, который не вмешивается в дела своих подданных; Ты, судья всепрощающий; Ты, кому ведомы основы и первопричины; и Ты, кто, может быть, вложил в мою душу страсть ко всему ужасающему, чтобы тем вернее наставить меня путь истинный, - подобно тому, как исцеление достигается с помощью лезвия ножа, - сжалься, сжалься над этими безумцами и безумицами! О Творец! могут ли существовать чудовища в глазах Того единственного, кто знает, почему они существуют, как сделались они такими и как могли бы они такими не стать?

_______________

      Bistouri (франц.) - хирургический нож, скальпель.