Джордж Шеридан Ле Фаню. Лора-Колокольчик

перевод © Н.Роговской


      Во всех пяти графствах Нортумбрии [1] едва ли сыщется другая такая же унылая, неприглядная и вместе с тем сурово-живописная болотистая пустошь, как Дардейлский Мох. Обширное болото тянется на север, юг, восток и запад - волнистое море черного торфа и вереска.
      Его, так сказать, берега густо поросли березой, орешником и низкорослым дубом. Здесь не встретишь величавых гор, хотя каменные бугры кое-где торчат среди деревьев, зато тут и там виднеются заползающие на пустошь косматые зеленые гривы привлекательного своей первозданной красотой леса, обступившего болото темной стеной.
      Поселения в этом пустынном краю отстоят далеко друг от друга, и добрая миля отделяла от ближайшей убогой деревеньки сложенный из камня коттедж мамаши Карк.
      Да не введет в заблуждение слово "коттедж" моих читателей из южных графств Англии, привычно связывающих его с представлениями об уюте и удобстве! Домишко, о котором идет речь, сложен из грубого неотесанного камня, да и стены у него ниже некуда. Соломенная кровля прохудилась, дым от горящего в очаге торфа жиденькой струйкой вьется над обрубком трубы. Словом, жилище под стать своему суровому и дикому окружению.
      Местные жители, в невежественной своей простоте, не преминут заметить вам, что неспроста возле дома ни рябина не растет, ни остролист, ни папоротник, и подкова на дверь [2] не прибита.
      Зато чуть поодаль, среди березок и орешника, возле грубой каменной ограды, если верить людской молве, можно наткнуться на метлу и травку крестовник [3], издревле облюбованную ведьминским сословием, хотя почему - бог весть. Впрочем, вполне вероятно, что это не более чем злой навет.
      Многие годы старуха Карк была в этом диком крае sage-femme, бабкой-повитухой, но тому уже несколько лет как оставила свое занятие и теперь только изредка балуется черной магией, в которой давно поднаторела, - гадает, ворожит, словом, по мнению местных жителей, она если и не ведьма, то не далеко ушла.
      Так вот эта самая мамаша Карк ходила в город Вилларден продавать рукоделие - вязаные чулки - и теперь возвращалась домой, в свое неказистое жилище на краю Дардейлского Моха. Справа от нее, насколько хватало глаз, тянулось болото. Узкая тропа, по которой она шла, в одном месте поднимается на пологий пригорок, и слева к ней вплотную подступают буйные заросли малорослого дуба и прочего мелколесья. На западе как раз садилось красное, как кровь, солнце. Диск его коснулся широкой черной равнины болота, и прощальные лучи осветили сбоку тощую фигуру старухи, бредущую твердым шагом, с посохом в руке, - и заплясали, заиграли в складках ее широкой накидки, блеснувшей вдруг, как блестят драпировки бронзовой статуи в отсветах огня. Еще несколько мгновений свет разливается в воздухе - деревья, кусты утесника, камень, папоротник - все полыхает, и вдруг в один короткий миг свет гаснет, и воцаряются серые сумерки.
      Кругом все неподвижно и темно. В этот час небойкое передвижение по скудно населенной местности замирает вовсе, и кажется, будто ты один в целом мире.
      Но странно: сквозь чащу и наползающий вечерний туман старуха видит, как к ней приближается человек великанского роста.
      Край здесь бедный, люди простые, о грабежах никто не слыхивал. Так что у бабки и в мыслях нет дрожать за свой карман - фунт чая, да пинта джина, да шестнадцать шиллингов серебром. Но в обличье незнакомца есть, однако, нечто такое, отчего другая струхнула бы.
      Уж больно он худой, костлявый, вида мрачного и одет в черный кафтан, какой и нищий не подобрал бы, побрезговал.
      Ступив на тропу, худосочный великан кивнул ей, будто знакомой.
      - Я тебя не знаю, - сказала она.
      Он снова кивнул.
      - Да я тебя сроду не видела! - рассердилась она.
      - Добрый вам вечер, мамаша Карк, - говорит он тогда и протягивает ей свою табакерку.
      Она отступила от него подальше, сама уже бледная, и говорит ему строго:
      - Я с тобой разговоры разговаривать не стану, кто б ты ни был.
      - Знакома ли вам Лора-Колокольчик?
      - Это ее прозвище, звать-то девицу Лора Лью, - ответила старуха, глядя куда-то перед собой.
      - Для некрещеной, мамаша, что одно имя, что другое.
      - Ты почем знаешь? - буркнула она угрюмо: в тамошних краях существует поверье, будто фэйри [4] обладают властью над теми, кто не прошел обряд крещения.
      Незнакомец поглядел на нее с недоброй улыбкой.
      - Она пришлась по сердцу молодому лорду,- сказал он. - И этот лорд - я. Завтра вечером, в восемь, пусть девица придет в твой дом, а ты проткни свечу булавками крест-накрест [5], сама знаешь как, - чтобы к десяти часам туда же явился ее милый, и пусть свершится судьба. На вот, возьми себе за труды.
      Он протянул к ней руку, и между большим и указательным пальцами заманчиво сверкнула гинея.
      - Никаких делов с тобой иметь не желаю! Я до сей поры в глаза тебя не видела. Иди давай своей дорогой! Я твоего золота не заработала и ничего от тебя не возьму. Иди, иди, а не то найду на тебя управу!
      Старуха, пока держала свою речь, вся сгорбилась и тряслась с головы до ног.
      Он, видно, не на шутку разгневался. Хмуро отвернулся и медленно зашагал обратно в лес - и с каждым шагом становился все выше и выше и в лес вступил уже ростом с дерево.
      - Так я и знала, что добром это не кончится, - проворчала она себе под нос. - Фермер Лью должен спешить, надо сделать дело нонешним же воскресеньем. Вот ведь старый дурень!
      Фермер Лью принадлежал к секте, которая упорствовала в заблуждении, будто обряд крещения должно производить не раньше, чем кандидат достигнет совершеннолетия. А вышеупомянутая девица успела созреть не только что для крещения, даже по этой лжетеории, но и для замужества.
      История ее появления на свет печальна и романтична. Семнадцатью годами раньше одна леди попросилась на постой к фермеру Лью и заплатила ему за две комнаты в доме. Она сказала, что через неделю-другую за ней приедет муж, которого дела задержали в Ливерпуле.
      Через десять дней она родила - бабка Карк была при сем в своей тогдашней роли sage-femme, и тем же вечером молодая мать отдала Богу душу, бедняжка. Никакой муж так и не объявился, и кольца обручального, по слухам, у той леди на пальце не было. В столе у нее оказалось денег около пятидесяти фунтов, и фермер Лью, добрая душа, сам схоронивший двоих детей, отнес их в банк, чтобы сберечь для малютки, а дитя решил оставить у себя, покуда его не востребует законный владелец.
      У матери в вещах нашли с полдюжины любовных писем за подписью "Фрэнсис", из них-то и выяснилось имя покойницы - Лора. Недолго думая, фермер Лью и малютку назвал тоже Лорой; а прозвище Колокольчик появилось из-за маленького серебряного колокольчика со стершейся позолотой, который был обнаружен среди грошовых сокровищ несчастной матери после ее кончины и который ленточкой повязали девчушке на шею.
      Так она и росла как фермерская дочка в этом северном крае, пригожая да веселая. Чем дальше, тем больше нужен был бы за ней пригляд, а фермер старел и уже не мог как следует смотреть за ней; так что она была, можно сказать, сама себе хозяйка и поступать привыкла, как ей нравится.
      Ведунья Карк, по странной и ни для кого не объяснимой прихоти, прикипела сердцем к девчонке, которая частенько к ней бегала и за мелкую мзду вызнавала у нее тайные приметы своей судьбы.
      В тот день старуха Карк добралась до дому слишком поздно, чтобы ждать к себе в гости Лору-Колокольчик.
      Назавтра часов около трех дня, когда мамаша Карк, нацепив на нос очки, сидела с вязанием на каменной скамье у порога своего дома, она вдруг увидела, как ее любимица легко взобралась на приступку-перелаз через ограду и, уперев в серебристый ствол березы тонкую девичью руку, крикнула:
      - Хозяюшка! Мамаша Карк! Ты там одна у себя?
      - Одна, Лора, одна, дочка, иди, пошепчемся, если хочешь,- отвечала ей старуха, поднимаясь со скамьи; потом со значением кивнула и поманила ее к себе длинными заскорузлыми пальцами.
      Девица и впрямь была пригожа - немудрено и "лорду" в такую влюбиться! Вы только представьте: густые волнистые каштановые волосы, разделенные прямым пробором, спускаются на лоб почти до бровей, так что нежный овал ее лица в их обрамлении проступает еще четче. А какой аккуратный носик! Какие пунцовые губки! Какие глаза - крупные, темные, с пушистыми ресницами!..
      Лицо ее словно подцвечено чистыми тонами портретов Мурильо [6], и теми же красками, только гуще, окрашены ее запястья и кисти рук - прелестные цыганские оттенки, которыми солнце так щедро золотит молодую кожу.
      Все это старуха ловит своим взглядом - и еще ее стройную фигуру, округлую и гибкую, ее очаровательные ножки, обутые в грубые башмаки, которым все равно не скрыть изящной стопы, - пока девица стоит на верхней перекладине приступки. Но в старухином взгляде тоска и тревога.
      - Иди же, дочка, чего торчишь верхом на ограде? Не ровен час, увидит кто. У меня к тебе разговор есть. - И она снова поманила девушку к себе.
      - Да и у меня есть к тебе разговор, матушка.
      - Поди сюда! - приказала старуха.
      - Только ты на меня страху не нагоняй. Охота мне еще разок поглядеть в воду, как в зеркало.
      Старуха невесело улыбнулась и сменила тон:
      - Будет тебе, душечка, слезай-ка вниз, дай посмотрю на тебя, хитрая ты лисичка. - И опять поманила ее к себе.
      Лора-Колокольчик сошла вниз и легким шагом приблизилась к двери в старухину лачугу.
      - Вот, возьми, - сказала девушка, разворачивая фартук и протягивая кусок бекона. - И еще шестипенсовик серебряный тебе дам, как соберусь идти домой.
      Они прошли вдвоем в темную кухню, и старуха стала в дверях, чтобы их секретному разговору не помешало чье-нибудь внезапное появление.
      - Я тебя выслушаю, только наперед меня послушай, - сказала мамаша Карк (я, конечно, сглаживаю ее грубое просторечие). - Ты на примете у нечистой силы. О чем только фермер Лью думает, чего не зовет попа крестить тебя? Дурья башка! Ежели и нонешнее воскресенье упустит, тогда, боюсь, вовек уж не окропят тебя водицей и не осенят крестным знамением, помяни мое слово.
      - Ой ли! - изумилась девушка. - Да кто ж это приметил меня?
      - Большущий черный молодец, высоченный, как жердина в стогу. Ввечеру, только солнце село, выходит ко мне из лесу возле Мертвецкой Балки, ну, я-то сразу смекнула, кто он таков: идет, земли не касаясь, хоть и делает вид, будто ступает по дороге. Сперва хотел он, чтоб я взяла у него понюшку табаку, а я ни в какую, тогда стал давать мне золотую гинею [7], только я ведь не лыком шита. И все для чего: чтобы заманить тебя сюда вечером, да проткнуть свечу булавками и суженого твоего привадить. А про себя сказал, что он-де знатный лорд и ты, мол, пришлась ему по сердцу.
      - А ты что ж, отказала ему?
      - Для твоего же блага, дочка, - заверяет ее мамаша Карк.
      - Так ведь все это правда, каждое словечко! - кричит ей девушка в страшном волнении - даже на ноги вскочила, хотя перед тем уселась чинно на большой дубовый сундук.
      - Правда, дочка? Вот так так, ну растолкуй мне тогда все по чести, - требует старуха Карк, не сводя с нее придирчивого взгляда.
      - Вечор иду я домой с гулянья, со мной еще фермер Дайкc с женой и дочка ихняя, Нелл. Дошли мы вместе до перелаза и распрощались.
      - И ты в ночи одна-одинешенька пошла по тропе? - возмутилась старуха Карк.
      - Да мне не страшно было, сама не ведаю почему. Мне же домой мимо старого Говартского замка идти: тут тропинка, там стена.
      - Знаю уж, глухая тропа. Сидела б ты вечером дома, не то пожалеешь, ох пожалеешь! Говори, чего увидала?
      - Да ничего такого, мамаша, ничего такого страшного!
      - Голос какой-никакой слышала? Звал тебя кто по имени?
      - Ничего не слышала, чтоб забояться, только шум-тарарам в старом замке,- отвечает ей девица. - Ничего не слыхала, не видала, чтоб забояться, зато много чудного да веселого. Слышала пение и смех, издалека, это да, я даже постояла, прислушалась. Потом прошла еще чуток, и там на лугу Пай-Мег под стенами замка, от меня шагах в двадцати, не боле, я увидала большое гулянье - все нарядные, в шелках да атласе, господа в бархатных кафтанах с золотым шитьем, а дамы в бусах - и бусы так сверкают, что ослепнуть можно, и веера у них большущие, и лакеи у них в пудреных париках, точь-в-точь как у шерифа [8] на задке его кареты, только эти еще в десять раз пышнее.
      - Прошлой ночью луна была полная, - заметила старуха.
      - Так ярко светила, аж глазам больно, - подтвердила девушка.
      - То не худо, что не чертом намалевано, - напомнила ей старуха народную мудрость. - Там ведь ручей бежит. Ты же на этой стороне была, а те - на той. Звали тебя к себе, за ручей-то?
      - А то не звали! Да любезно так звали, так ласково! Но ты уж позволь мне самой рассказывать! Они там беседы беседовали, и смеялись, и ели, и пили из длинных чарок, и сидели все на траве, и музыка играла, а я спряталась за куст и глядела на их праздник; и вот они встали и давай плясать, и тут рослый малый - я его раньше-то не приметила - говорит мне: "Иди сюда, на эту сторону, потанцуй с молодым лордом, уж очень ты ему пришлась по сердцу, а лорд тот - я самый и есть", и я, понятное дело, зыркнула на него исподтишка - до чего же, думаю, пригожий молодец, хоть платье на нем все черное: на перевязи шпага висит и бархат на кафтане в два раза тоньше, чем в городской лавке в Голден-Фрайрзе [9]. И он на меня снова глянул, будто невзначай, и стал говорить мне, что влюбился в меня без памяти, и, мол, с ним тут сейчас его батюшка и сестра, и все они приехали из Катстеанского замка повидать меня, а это путь неблизкий, от Голден-Фрайрза еще ехать и ехать.
      - Полно, дочка, ты мне зубы не заговаривай, выкладывай все по чести. Каков он из себя? Лицо сажей перемазано? Высоченный, в плечах широк, по виду - нечисть, одежда на нем черная, да и не платье - так, лохмотья одни?
      - Лицо у него длинное, но собой он хорош, не смуглее цыгана, и платье у него черное и пышное, пошито из бархата, говорит, что он сам и есть молодой лорд, и по виду он точно лорд.
      - Не иначе тот самый, кого я повстречала у Мертвецкой Балки,- тревожно сдвинув брови, молвила мамаша Карк.
      - Да ну же, матушка! Как это можно? - вскинулась девица, тряхнув своей прелестной головкой и улыбнувшись снисходительно. Однако ведунья ничего ей не ответила, и девушка стала рассказывать дальше: - Когда они пустились в пляс, он снова меня поманил, только я к нему за ручей не пошла - не то из гордости, потому что одета была не как следует, не то из упрямства, уж не знаю, однако ж не пошла, и шагу не ступила. Ни-ни, хотя мне страсть как хотелось!
      - Радуйся, дочка, что не перешла ручей.
      - Да чему ж тут радоваться?
      - Отныне чтоб затемно из дому ни ногой! Да и засветло не разгуливай одна пустынными тропками. Вот окрестят тебя, тогда еще куда ни шло, - распорядилась старуха Карк.
      - Да я раньше замуж выйти успею.
      - С эдаким женихом как бы тебе навеки в девках не остаться, - покачала головой мамаша Карк.
      - Вот заладила! Молодой лорд говорит, что он от меня без ума. Хотел колечко мне подарить, уж такое красивое колечко-то, с камушком! Дак я, голова садовая, чего-то закобенилась, не взяла, а он ведь не абы кто - молодой лорд!
      - Лорд, как же, держи карман шире! Совсем ты, видать, рехнулась али заблажила? Хочешь знать, кто они такие, господа твои распрекрасные? А вот я тебе скажу. Доби [10] да фэйри, все до одного! И ежели ты им чего поперек сделаешь, они тебя заберут, и тогда уж тебе из их лап не вырваться во веки вечные! - сумеречно изрекла старуха.
      - Ну ты скажешь! - в сердцах отвечает ей девушка. - Кто из нас рехнулся! Да я бы давно померла со страху, если бы такую нечисть увидала! Быть того не может, уж до чего они все ласковые, веселые да ладные!
      - Ну будет, от меня-то чего тебе надобно, дочка? - оборвала ее старуха.
      - Я знать хочу - на-ка вот шестипенсовик, - как мне быть. Обидно ж упустить такого жениха!
      - Молись сама, красавица, тут я тебе не помощница, - угрюмо говорит ей на это старуха. - Ежели с ними пойдешь, то уж назад не воротишься. Не вздумай с ними ни есть, ни пить, ни говорить и ни чего не бери от них в дар, хотя бы и булавки - заруби себе это на носу! - не то пропадешь.
      Девушка понурила голову, - видно, не по душе ей были бабкины наказы.
      Бабка некоторое время смотрела на нее в упор, насупившись и что-то смекая про себя.
      - Скажи мне, дочка, скажи как на духу, - люб он тебе?
      - Вот еще! - тряхнула девушка головой и зарделась до самых ушей.
      То-то я смотрю! - сказала старуха с тяжким вздохом и, закручинившись, снова повторила: "То-то я смотрю!" А после вышла за порог, шаг-другой сделала и поглядела окрест, будто остерегаясь кого-то. - Околдовали девку, околдовали!
      Вернувшись в дом, мамаша Карк спросила:
      - С того разу ты больше его не видала?
      Девица еще не оправилась от смущения - присмирела и тон свой сбавила.
      - Кажись, видела я его, как сюда шла, - все мне чудилось, будто идет он со мной вровень меж дерев, да потом поняла, что обманулась: никого там в деревьях не было. На ходу иной раз померещится - словно одно дерево за другим вдогонку бежит.
      - Нечего мне сказать тебе, красавица, окромя того, что сказала уже, - отрезала старуха и строго-настрого повторила свой наказ: - Ступай сейчас домой, да не медли в пути; и по дороге сказывай молитвы; и все дурные мысли от себя гони; и чтоб из дому больше ни ногой, пока тебя не окрестят - в нонешнее воскресенье, запомни!
      С этим сварливым напутствием она проводила девушку до ограды и долго смотрела ей вслед, покуда та не скрылась совсем за деревьями.
      На небо набежали тучи, как перед грозой, кругом враз стемнело, и девушка, растревоженная сумеречным взглядом мамаши Карк на все происшедшее, заспешила пустынной тропой через лес.
      Незнакомая черная кошка, увязавшаяся было за ней еще по дороге от дома - известно ведь, что кошки в поисках добычи забредают порой на лесную опушку или в рощицу, - выскочила откуда-то из-под дуба и снова за ней увязалась. Чем темнее становилось вокруг, тем черная бестия делалась, кажется, все больше и больше, а зеленые ее глаза сверкали, как два шестипенсовика, и когда над холмами у Вилларденской дороги загромыхал гром, струхнувшей девице стало и вовсе не по себе.
      Она попыталась отогнать от себя кошку, но та выгнула спину и злобно зашипела - того и гляди прыгнет и вцепится когтями! - а потом взобралась на дерево (в этом месте лес вплотную подступал к тропинке с двух сторон) и давай скакать прямо у девушки над головой с одного сука на другой, словно только и ждала удобного случая прыгнуть ей сверху на плечи. Девушка, и без того уже вся в плену странных фантазий, до смерти перепугалась: мнилось ей, будто кошка преследует ее и, если она хотя бы на миг перестанет охранять свой путь молитвой, черная тварь на ее глазах превратится в мерзкое чудовище.
      Даже добравшись до дому, девушка не сразу оправилась от испуга. Перед глазами у нее все еще стояло мрачное лицо мамаши Карк, и, скованная тайным страхом, она не решилась тем вечером снова выйти за порог.
      На другой день все было иначе. Она совершенно избавилась от тревожного чувства, которое внушила ей мамаша Карк. Из головы у нее не шел печальный лорд в черном бархатном кафтане. Что и говорить, запал он ей в душу и она готова была полюбить его. Ни о чем другом даже думать не могла.
      В тот день зашла к ней Бесси Хеннок, дочь их соседа, позвать ее погулять к развалинам Говартского замка - погулять да ежевики порвать. Что ж, они и пошли.
      В густых зарослях под обвитыми плющом стенами Говартского замка девушки принялись за дело. Корзинки наполнялись, час за часом летел незаметно.
      Вот уже и солнце стало садиться на западе, а Лора-Колокольчик все не возвращалась домой. Тени становились длиннее, и дворовые девки из фермерского дома поминутно перегибались через калитку и, вытянув шеи, глядели на дорогу - не видать ли хозяйской дочки, и судили-рядили промеж себя, куда же она запропастилась.
      Наконец, когда все вокруг окрасилось закатным румянцем, явилась Бесси Хеннок - одна, без подруги, размазывая фартуком слезы.
      Она поведала удивительную историю о том, что с ними приключилось.
      Я передам здесь только суть, притом более связно, чем сумела изложить она сама в своем чрезмерно возбужденном состоянии, и забудем на время про грубый колорит ее речи.
      Итак, девица рассказала, что едва они забрались в заросли ежевики у ручья, который окаймляет луг Пай-Мег, как она увидала мосластого верзилу с чумазым, страховидным лицом, одетого в какие-то черные лохмотья, - он стоял на другом берегу. Она испугалась; и пока в оцепенении изучала этого грязного, страшного, изможденного оборванца, Лора-Колокольчик коснулась ее руки: она тоже уставилась на это долговязое пугало, только отчего-то во взоре ее застыло странное выражение, чуть ли не восторг! Украдкой выглянув из-за куста, за которым она спряталась, Лора со вздохом сказала:
      - Ну разве не пригожий молодец? То-то! А погляди, какой нарядный бархатный кафтан, какая шпага на перевязи, - чистый лорд, ей-богу! И уж я-то знаю, кого он высматривает, кого он полюбил и кого поведет под венец.
      Бесси Хеннок подумала тут, что подружка ее в уме повредилась.
      - Нет, ты погляди, какой красавчик! - знай шепчет Лора.
      Бесси снова на него взглянула и увидела, что он смотрит на ее товарку с недоброй улыбкой, а сам рукой ее к себе манит.
      - Не вздумай, не ходи к нему, ведь шею тебе свернет! - вымолвила Бесси, чуть живая от страха, глядя, как Лора пошла вперед, вся светясь от милой девичьей робости и счастья.
      Она взяла его протянутую через ручей руку - не столько помощь была ей нужна, сколько радовало прикосновение, - и в следующий миг оказалась на том берегу и его ручища обвила ее талию.
      - Прощай, Бесси, я пойду своей дорогой,- крикнула она, склоняя голову ему на грудь, - так и скажи доброму батюшке Лью, что, мол, я пошла своей дорогой и буду счастлива и, бог даст, мы с ним еще свидимся.
      И, взмахнув на прощанье рукой, она удалилась со своим страшным кавалером. Больше Лору-Колокольчик не видели - ни дома, ни в рощах и перелесках, ни на веселых лугах, ни в сумеречных лесах, нигде вблизи Дардейлского Моха.
      Бесси Хеннок какое-то время брела за ними следом.
      Она перешла ручей, и хотя казалось, что движутся они медленно, ей, чтобы не упустить их из виду, пришлось чуть ли не бегом бежать; и поминутно она кричала подруге: "Вернись, Лори, вернись, подруженька!" - пока, сбегая с пригорка, не повстречала старика с мертвенно-бледным лицом и до того перепугалась, что, кажется, тотчас лишилась чувств. Так или иначе, опомнилась она не раньше, чем пташки запели свою прощальную песенку в янтарном свете вечерней зари и день угас.
      С тех пор не было ни слуху ни духу о пропавшей девице, никто не ведал, в какую сторону она подалась. Неделя шла за неделей и месяц за месяцем, и вот уже минул год и пошел другой.
      К этому времени одна из коз старухи Карк возьми да и помри - не иначе как от сглазу завистливой соперницы-ведьмы, что жила на другом конце Дардейлского Моха.
      Одна как перст в своей каменной лачуге, старуха принялась ворожить, чтобы наверное вызнать, кто напустил порчу на козу.
      Для того сердце околевшего животного надобно истыкать булавками и сжечь в огне, закрыв перед тем все двери и окна и заткнув все прочие ходы-выходы. Все это сопровождается, конечно, подобающими случаю заклинаниями, и когда сердце сгорит в огне, то первый, кто постучится в дверь или просто мимо пройдет, - тот и порчу наслал.
      Ворожбой своей мамаша Карк занялась в глухую полночь. А ночь выдалась темная, безлунная, только звезды сверкали на небе да ветер тихо бормотал в деревьях - лес-то обступал ее дом со всех сторон.
      Долго все было тихо, ни звука, и вдруг - кто-то в дверь заколотил и чей-то грубый голос кликнул ее по имени.
      Старуха вздрогнула: никак не ждала она, что голос будет мужской; выглянув в окно, она увидала в полутьме карету, запряженную четверкой лошадей, с форейторами в богатых ливреях и кучером в парике и треуголке, фу-ты ну-ты, хоть сейчас езжай во дворец!
      Она отодвинула засов на двери и на пороге увидела статного господина в черном платье, который сказал, что покорнейше просит ее, единственную в округе sage-femme, поехать с ним в экипаже, дабы оказать помощь леди Гробдейл, роженице, и посулил за услугу щедрое вознаграждение.
      Леди Гробдейл! Никогда о такой старуха не слыхивала.
      - А далеко ли ехать-то?
      - С дюжину миль по старой дороге в Голден-Фрайрз.
      Эх, жаль ведь денежки упускать - и она садится в карету. Форейтор хлопает дверцей, стекло дребезжит, будто смеется. Рослый смурной господин в черном сидит напротив нее, и карета мчится так, что глядеть страшно; с дороги они сворачивают на какой-то узкий проселок, лес дремучий кругом, высокий - она такого и не видала отродясь. Чем дальше, тем больше ей не по себе: уж в здешних местах она каждую тропу-дорожку наизусть знает, а эту видит в первый раз.
      Господин ободряет ее. Над горизонтом взошла луна, и в ее лучах мамаша Карк видит старинный замок. В лунном сиянии тускло мерцает его силуэт - главная башня, сторожевая башня и зубчатый парапет. Туда-то они и держат путь.
      И тут старуха вдруг чувствует, как на нее наваливается сон; но хоть она и клюет носом, но понимает, что они все еще едут и что дорога под колесами совсем дрянь.
      С трудом она заставляет себя очнуться. Где карета, замок, форейторы? Все сгинуло, только дивный лес все тот же.
      Она трясется на грубой телеге, едва прикрытой подстилкой из тростника, какой-то худющий верзила в отрепьях сидит впереди, каблуком пиная несчастную клячу, которая кое-как тащит их за собой, хотя у самой видать каждую косточку, а вместо вожжей у возницы в руках простая веревка. Они останавливаются возле жалкой лачуги из камней, стены, кажется, ходят ходуном; соломенная крыша до того худая и гнилая, что по углам сквозь нее проступают стропила - точь-в-точь кости доходяги-клячи, с ее огромной головой и ушами.
      Долговязый костлявый возница сходит на землю - рожа страшная, вся чем-то перемазана, как и руки его.
      Да это ж тот самый чумазый великан, что заговорил с ней на пустынной дороге возле Мертвецкой Балки! Однако теперь отступать некуда - и она идет за ним в дом.
      В большой убогой комнате горели две тусклые свечи, на грубо сколоченной кровати среди драного тряпья лежала женщина и жалобно стонала.
      - Леди Гробдейл, - представил ее страхолюдный хозяин и тут же принялся мерить шагами комнату, беспрестанно качая головой, грозно топая ногами и ударяя кулаком одной руки в ладонь другой, и когда доходил до угла, то вроде как с кем-то там говорил и смеялся, хотя не было не видно никого, кто мог бы его слышать или ему отвечать.
      В увядшем, изможденном создании, в ее печальном и чумазом, как у хозяина, лице, которое в жизни, кажется, ни разу не умывали, мамаша Карк признала свою некогда беззаботную красавицу Лору Лью.
      Ее страшилище-муж все ходил и томился странными перепадами настроения, выказывая то гнев, то горе, то веселье, и всякий раз, когда бедняжка испускала стон, он вторил ей, словно эхо, как будто злобно над ней насмехался. Во всяком случае, так объяснила это себе мамаша Карк.
      Наконец он решительно вышел в соседнюю комнату, с грохотом закрыв за собой дверь.
      Когда пришло время, бедная роженица разрешилась от бремени девочкой.
      Да и то сказать - девочкой, скорее уж бесенком! Длинные острые уши, приплюснутый нос и огромные, беспокойные глаза и рот. Ребенок тотчас заорал и залепетал на непонятном наречии, и на шум в комнату заглянул папаша и велел sage-femme не уходить, пока он ее не вознаградит.
      Улучив момент, несчастная Лора шепнула на ухо мамаше Карк:
      - Ежели б нынче ночью ты не справляла дурное дело, он не смог бы тебя залучить. Возьми ровно столько, сколько по праву причитается тебе за труды, иначе он тебя отсюда не выпустит.
      В ту же минуту хозяин вернулся с мешком золотых и серебряных монет, насыпал горку на стол и велел повитухе брать сколько пожелает.
      Она взяла четыре шиллинга, свою обычную меру, не больше и не меньше, и никакие уговоры не могли склонить ее добавить к этому хоть фартинг. Он так озлился на ее упрямство, что она от греха подальше кинулась из дому наутек.
      Он за ней.
      - Нет, ты возьмешь свои деньги! - взревел он, схватил мешок, еще наполовину полный, и швырнул ей вслед. Мешок ударил ей в плечо, и то ли от удара, то ли от ужаса она повалилась наземь, а когда пришла в себя, было утро и она лежала на пороге собственного дома.
      Говорят, с тех пор она бросила всякое гаданье и ворожбу. И хотя история эта случилась шестьдесят с лишком лет тому назад, Лора-Колокольчик, как полагают знающие люди, до сих пор жива и будет жить, покуда для всех фэйри не пробьет последний час.

1872


      Печатается по изданию:
      Проклятый остров: Готические рассказы / Пер. с англ. Л.Бриловой, А.Ибрагимова, Е.Микериной и др. - СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2011.



      [1] Графства Нортумбрии - английские графства на границе с Шотландией (Нортумбрия - одно из древних англосаксонских королевств на территории нынешней Великобритании).
      [2] Подкова (на двери) - оберег от злых сил.
      [3] Крестовник - растение с мелкими желтыми цветками, называемое еще "ведьминской лошадкой": согласно поверью, верхом на стеблях крестовника перемещаются по воздуху ведьмы.
      [4] Фэйри - существа из кельтской мифологии, разновидность эльфов. По некоторым источникам, это духи некрещеных детей или язычников. Более известны шаловливые и довольно безобидные пикси, но в рассказе обыгрываются достаточно архаичные представления, по которым упомянутые духи весьма опасны и враждебны человеку.
      [5] ...проткни свечу булавками крест-накрест... - По английскому поверью, воткнув в свечу две булавки крестообразно сквозь фитиль, девушка могла увидеть возлюбленного.
      [6] Мурильо Бартоломе Эстебан (1617-1682) - испанский художник, часто изображавший женщин и детей. В тексте подразумевается загорелая кожа Лауры.
      [7] Гинея - английская золотая монета, имевшая хождение до 1813 г., так что либо события рассказа следует считать отнесенными в недавнее прошлое, либо дух (как случается в фольклорных текстах) предлагал героине монету, вышедшую из обращения.
      [8] Шериф - в данном случае представитель административно-судебной власти, назначаемый королем. До середины девятнадцатого столетия должность была наследственной.
      [9] Голден-Фрайрз - вымышленное название города, часто используется у Ле Фаню.
      [10] Доби - домашний дух вроде домового.