Пер Лагерквист. А лифт спускался в преисподнюю

перевод Р.Рыбкина

      Заместитель директора банка Йенссон открыл снаружи дверь роскошного лифта и нежно подтолкнул вперед грациозное создание, от которого пахло пудрой и мехами. В лифте они опустились на мягкое сиденье, тесно прижавшись друг к другу, и лифт пошел вниз. Маленькая женщина потянулась к Йенссону полуоткрытыми губами, источавшими запах вина, и они поцеловались. Они только что поужинали на открытой террасе отеля, под звездами, и теперь собрались развлечься.
      - Как чудесно было наверху, любимый, - прошептала она. - Так поэтично сидеть там с тобой, будто мы парим высоко-высоко, среди звезд. Только там начинаешь понимать, что такое любовь. Ты ведь любишь меня, правда?
      Заместитель директора банка ответил поцелуем еще более долгим, чем первый. Лифт опускался.
      - Как хорошо, что ты пришла, моя маленькая, - сказал он, - я уже места себе не находил.
      - Да, но если бы ты знал, какой он был несносный! Как только я начала приводить себя в порядок, он спросил меня, куда я иду. "Туда, куда считаю нужным", - ответила я. Ведь как-никак я не арестантка. Тогда он сел и вытаращился на меня, и таращился все время, пока я одевалась, надевала мое новое бежевое платье, как, по-твоему, оно мне идет? Что вообще идет мне больше, может, все-таки розовое?
      - Тебе все идет, любимая, - восторженно ответил заместитель директора банка, - но такой ослепительной, как сегодня, я еще не видел тебя никогда.
      Благодарно улыбнувшись ему, она расстегнула шубку, и губы их слились в долгом поцелуе. Лифт опускался.
      - Потом, когда я была уже совсем готова и собралась уходить, он схватил меня за руку и сжал ее так, что до сих пор болит, и хоть бы слово сказал! Такой грубый, ты себе представить не можешь! "Ну, до свиданья", - говорю я ему. Он, разумеется, на это ни слова. Упрямый до такой степени, что просто сил нет.
      - Бедная моя малютка, - сказал заместитель директора банка Йенссон.
      - Будто я не имею права пойти немного развлечься! Но, знаешь, таких серьезных, как он, наверно, больше на свете нет. Не может смотреть на вещи просто и естественно, для него все вопрос жизни и смерти.
      - Бедная крошка, сколько тебе пришлось перенести.
      - О, я страдала ужасно, ужасно. Таких страданий не испытал никто. Только встретив тебя, узнала я, что такое любовь.
      - Дорогая! - сказал Йенссон, обнимая ее. Лифт опускался.
      - Какое блаженство, - заговорила она, придя в себя после его объятий, - сидеть с тобой там, наверху, и смотреть на звезды, и мечтать - о, я никогда этого не забуду. Ведь Арвид такой невозможный, всегда серьезный, в нем нет ни капли поэзии, для него она просто недоступна.
      - Могу представить себе, любимая, как это ужасно.
      - Правда, ужасно? Нет, - сказала она с улыбкой и протягивая ему руку, - к чему сидеть и говорить о таких вещах? Давай лучше выйдем отсюда и повеселимся хорошенько. Ты ведь любишь меня, правда?
      - Ты еще спрашиваешь, - сказал заместитель директора банка и впился в нее долгим поцелуем так, что у нее перехватило дыхание. Лифт опускался. Йенссон склонился над ней и стал ласкать ее; она покраснела.
      - Мы будем любить друг друга сегодня ночью как никогда прежде, да?.. - прошептал он. Она притянула его к себе и закрыла глаза. Лифт продолжал опускаться.
      Он опускался и опускался.
      Наконец Йенссон встал, лицо его было красным.
      - Но что такое с лифтом? - воскликнул он. - Почему он не останавливается? По-моему, мы сидим и болтаем здесь невероятно долго - разве не так?
      - Да, милый, время летит так быстро.
      - Мы здесь уже бог знает сколько времени! Что это значит?
      Он посмотрел сквозь решетку двери. Кромешная тьма - и ничего больше. А лифт между тем все опускался и опускался с хорошей, ровной скоростью, все глубже и глубже вниз.
      - Но бог мой, что это значит? Мы будто падаем в какую-то бездонную яму, и это длится уже целую вечность!
      Они пытались разглядеть что-нибудь в этой бездне. Кромешная тьма - и они погружались в нее все глубже и глубже.
      - Спускаемся в преисподнюю, - сказал Йенссон.
      - Мне страшно, любимый, - жалобно проговорила женщина, повисая на его руке. - Прошу тебя, потяни скорее аварийный тормоз!
      Йенссон потянул изо всех сил. Не помогло: лифт все так же спешил вниз и вниз, в бесконечность.
      - Это какой-то ужас, - воскликнула она, - что нам делать?
      - А какого черта тут можно сделать? - отозвался Йенссон. - Это похоже на бред.
      Маленькую женщину охватило отчаяние, она зарыдала.
      - Перестань, дорогая, не плачь, нам надо отнестись к этому разумно. Тут все равно ничего не поделаешь. Так, а теперь присядем. Ну вот, посидим спокойно, прижавшись друг к другу, и посмотрим, что будет дальше. Должен же он когда-нибудь остановиться, хотя бы перед самим сатаной.
      Так они сидели и ждали.
      - И подумать только, - сказала женищна, - чтобы такое случилось с нами именно тогда, когда мы собрались пойти развлечься!
      - Да, черт знает до чего глупо, - согласился Йенссон.
      - Ты ведь любишь меня, правда?
      - Дорогая малютка, - сказал Йенссон и крепко прижал ее к груди. Лифт опускался.
      Внезапно он стал. Вокруг было так светло, что слепило глаза. Они были в аду. Черт предупредительно открыл решетчатую дверь лифта и, отвесив глубокий поклон, сказал:
      - Добрый вечер.
      Одет он был с шиком, во фрак, висевший на волосатом спинном позвонке как на ржавом гвозде. Испытывая головокружение, Йенссон и женщина кое-как выбрались из кабины наружу.
      - Где мы, о боже? - закричали они, цепенея от ужаса при виде этого жуткого существа. Черт, немного смутившись, объяснил им, где они.
      - Но это не так страшно, как принято думать, - поспешил он добавить, - надеюсь, господа даже получат удовольствие. Только на одну ночь, насколько я понимаю?
      - Да-да! - поспешил подтвердить обрадованный Йенссон. - Только на одну ночь! Оставаться дольше мы не собираемся, ни в коем случае!
      Маленькая женщина, дрожа, повисла на его руке. Желто-зеленый свет был так резок, что почти невозможно было что-либо разглядеть. Было несказанно жарко. Когда глаза их немного привыкли, они увидели, что стоят на площади, вокруг которой высятся во мраке дома с докрасна раскаленными входами; гардины были задернуты, но было видно сквозь щели, что внутри полыхает огонь.
      - Господа, кажется, любят друг друга? - услышали они голос черта.
      - Да, бесконечно, - ответила женщина, и ее прекрасные глаза засияли.
      - Тогда вот этой дорогой, - сказал черт и любезно предложил проводить их. Пройдя несколько шагов, они свернули с площади в темный переулок. Перед замызганным парадным висел старый разбитый фонарь. - Сюда, пожалуйста. - Он открыл входную дверь и отступил назад, пропуская их.
      Они вошли. Их встретила толстая, льстиво улыбающаяся чертовка с большими грудями и катышами фиолетовой пудры в бороде и усах. Она громко дышала, ее глаза, похожие на горошинки перца, смотрели дружелюбно и понимающе, рога на лбу были обвиты прядями волос и перевязаны каждый голубой шелковой ленточкой.
      - Ах, так это господин Йенссон с дамой, - сказала она, - пожалуйста, восьмой номер.
      И она протянула им большой ключ. Они двинулись вверх по засаленной лестнице. Ступени блестели от жира, на них было трудно не поскользнуться; подниматься пришлось на два марша. Йенссон отыскал восьмой номер, и они вошли. Комната была небольшая, воздух в ней был спертый. Посередине стоял стол, покрытый грязной скатертью, у стены - кровать с выглаженными простынями. Команата показалась им уютной. Они сняли пальто, и губы их слились в долгом поцелуе.
      Незаметно в другую дверь вошел человек, на нем была одежда официанта, но смокинг был опрятный, а манишка такая чистая, что, казалось, светится в полутьме собственным светом. Ступал он бесшумно, шагов его слышно не было, а движения были какие-то механические - бессознательные. Выражение лица было строгим, неподвижные глаза смотрели прямо перед собой. Он был мертвенно бледен, а на виске зияло пробитое пулей отверстие. Он привел комнату в порядок, вытер туалетный столик, поставил ночной горшок и помойное ведро.
      Они не обращали на него особенного внимания, но когда он собрался уходить, Йенссон сказал:
      - Пожалуй, мы возьмем немного вина, принесите нам полбутылки мадеры.
      Человек поклонился и исчез.
      Йенссон снял пиджак. Женщина колебалась:
      - Ведь он еще вернется.
      - Ну, детка, в таком месте, как это, стесняться нечего, раздевайся - и все.
      Она сняла платье, кокетливо подтянула штанишки и села к нему на колени. Это было восхитительно.
      - Подумай только, - прошептала она, - мы с тобой одни, в таком необыкновенном, романтическом месте! Как поэтично! Я не забуду этого никогда...
      - Прелесть моя, - сказал он, и губы их слились в долгом поцелуе.
      Человек вошел снова, совсем бесшумно. Неторопливыми механическими движениями он поставил стаканы, налил в них вино. На его лицо упал свет ночника. В этом лице не было ничего особенного, если не считать того, что оно было мертвенно бледно, а на виске зияло пробитое пулей отверстие.
      Вскрикнув, женщина соскочила с колен Йенссона.
      - Боже мой! Арвид! Так это ты! Это ты! О бог мой, он умер! Он застрелился!
      Человек стоял неподвижно, он смотрел только вперед, на то, что было перед ним. Его лицо не выражало страдания, а было только строгим, очень серьезным.
      - Но, Арвид, что ты сделал, что ты сделал! Как мог ты?.. О любимый, если бы хоть что-либо подобное пришло мне в голову, можешь быть уверен, я осталась бы дома, с тобой. Но ведь ты никогда ничего такого мне не говорил. Ты не сказал мне об этом ни единого слова! Откуда же мне было знать, если ты не сказал! О боже!..
      Ее била дрожь. Человек смотрел на нее как на чужого, незнакомого, взгляд был ледяной и бесцветный, он, не останавливаясь, проходил сквозь все, что оказывалось перед ним. Изжелта-белое лицо блестело, никакой крови из раны не шло, там просто было отверстие.
      - О, это страшно, страшно! - закричала она. - Я не хочу здесь оставаться! Уйдем сейчас же, я этого не вынесу!
      Она подхватила платье, шубу и шляпку и выскочила из комнаты. Йенссон последовал за ней. Они бросились вниз по лестнице, она поскользнулась и села в плевки и сигарный пепел. Внизу стояла та же рогатая старуха, она дружелюбно и понимающе ухмылялась в бороду, кивала головой.
      На улице они немного успокоились. Она оделась, привела в порядок свой туалет, попудрила нос. Йенссон, словно защищая, обнял ее за талию, поцелуями остановил слезы, готовые брызнуть из ее глаз, он был такой хороший. Они зашагали к площади.
      Оберчерт по-прежнему там прогуливался, они снова на него наткнулись.
      - Как, уже все? - сказал он. - Надеюсь, господа остались довольны?
      - О, это было ужасно! - воскликнула женщина.
      - Не говорите так, не может быть, чтобы вы на самом деле так думали. Посмотрели бы вы, сударыня, как было в прежние времена - совсем иначе. А теперь на преисподнюю просто грех жаловаться. Мы делаем все, чтобы человек не только не почувствовал боли, но и получил удовольствие.
      - Что правда, то правда, - согласился господин Йенссон, - приходится признать, что стало гуманнее.
      - О да, - сказал черт, - модернизировано все сверху донизу, как полагается.
      - Конечно, ведь надо идти в ногу с веком.
      - Да, теперь остались только душевные муки.
      - И слава богу! - воскликнула женщина.
      Черт любезно проводил их к лифту.
      - До свиданья, - сказал он, отвешивая низкий поклон, - и добро пожаловать снова.
      Он захлопнул за ними дверь. Лифт пошел вверх.
      - Как все же хорошо, что это кончилось, - с облегчением сказали оба, когда, тесно прижавшись друг к другу, опустились на мягкое сиденье.
      - Без тебя я бы никогда не перенесла этого, - прошептала она. Он притянул ее к себе, и губы их слились в долгом поцелуе.
      - Подумай только, - сказала она, придя в себя после его объятий, - чтобы он мог сделать такое! Но он всегда был со странностями. Никогда не мог смотреть на вещи просто и естественно, для него все было вопросом жизни и смерти.
      - Ну и глупо.
      - Ведь мог же он сказать мне об этом? Я бы осталась дома. Мы могли бы встретиться в другой вечер.
      - Ну конечно, - сказал Йенссон, - конечно, встретились бы в другой раз.
      - Но, любимый мой, чтó мы сидим и говорим об этом? - прошептала она, обвивая руками его шею. - Ведь все уже позади.
      - Да, моя девочка, все уже позади.
      Он заключил ее в объятия. Лифт шел вверх.