Пер Лагерквист. Требовательный гость

перевод Т.Величко

      Пребывание здесь будет совсем коротким. И я испытываю досаду, оттого что застаю все в таком анафемском беспорядке.
      Я попадаю из вечной тьмы в эту гостиницу для заезжих туристов, я тороплюсь, мне нужно столько успеть, мне хочется покоя и уюта, чтобы вкусить всю прелесть этого места, удостовериться, что оно превосходно, о чем я так много слышал. И вот все здесь перевернуто вверх дном. Мебель грудами навалена в холле, маляры перекрашивают стены и потолки, столяры перебирают полы и ставят новые панели, стучат, прибивают, заколачивают. Свирепого вида субъекты месят цемент в огромных корытах. Черномазые сомнительные личности взламывают лестничные марши. Странные, подозрительные типы полируют перила, шлифуют рамы, перемещают осветительную арматуру. Повсюду краска, стружки, известь, гвозди, козлы, чурбаки. Запах олифы, замазки, цемента и свежераспиленного дерева. И шум и гвалт, как в преисподней.
      Все разрушить напрочь! Все построить наново! Разрушить и построить, рушить и строить, строить и рушить!
      На меня сыплются окрики, пинки, ругань этих грубых людей, я становлюсь помехой, едва переступив порог гостиницы, и чуть не падаю, скользя на их грязных плевках, под град оскорблений и издевок.
      Наконец я наталкиваюсь на обслуживающий персонал. Он вежлив, он еще не успел в суматохе забыть, в чем его долг по отношению к гостю. Вам готовы всячески служить; но ничего нельзя поделать, ничего. Ужасно неудачное время для приезда, сплошной кавардак, у самих просто руки опускаются.
      Меня отводят в номер с наполовину содранными обоями, с разваленной изразцовой печью, загромождающей почти весь пол, с железной кроватью без матраца. И тотчас поспешно удаляются, ведь есть тысяча дел, которые надо постараться хоть как-то уладить.
      Это ужасно, мне же так мало отпущено времени. Мне не дождаться порядка, придется жить в этой сумятице, в этой грохочущей преисподней. А я-то мечтал в тишине и покое многое себе уяснить, обрести некую собранность и цельность, дать отстояться и вызреть мыслям, стать хоть на что-то годным, прежде чем пущусь в обратный путь. Но в этой неразберихе мне ничего себе не уяснить, в этом разладе мне не добиться ладу, и стройной цельности и собранности мне здесь не обрести.
      И однако же я вынужден смириться. С утра до вечера брожу я среди жбанов с краской, стружек, цемента, протискиваюсь между перевернутой мебелью, перебираюсь через груды свежих, пахучих досок. День за днем брожу я среди грубых работников с их бранью и харканьем. А по ночам я лежу в своей кровати, железные перекладины которой глубоко врезаются мне в спину; без сна, больной, изнуренный, разбитый. Год за годом. Год за годом. Ибо время мчится здесь с бешеной скоростью! Не успеешь оглянуться, как уж промелькнула чуть не половина.
      Я в отчаянии. Я слоняюсь взад-вперед, как полоумный, с лицом, бледным и отупелым от ночных бдений, тоски и бесполезных раздумий над своей судьбой. Я и сам чувствую, что у меня тупой и растерянный вид, а забудь я - окружающая чернь не замедлит напомнить мне об этом. Но это меня не трогает. Я всецело предаюсь своему отчаянию, своему горькому разочарованию. Я не стыжусь, с мокрыми от слез глазами брожу я среди этих грубых людей, раздираемый страхом и болью. Год за годом. Все тяжелее гнетет меня этот кавардак, шум, эта жуткая неразбериха вокруг, все глубже погружаюсь я в раздумья и в неизвестность, пытаясь постичь, в чем же смысл этого всего.
      Наконец я не в силах дольше терпеть. Неизвестность переполняет меня ужаснейшей мукой. Меня гложет и терзает одна мысль, ни на минуту не оставляя в покое, ибо, в сущности, это одна-единственная мысль. Я должен попробовать выяснить, должен спросить, быть может, я смогу узнать. Ведь если бы мне это узнать, все бы, в сущности, было прекрасно, и я, пожалуй, мог бы подумать о том, чтобы что-либо предпринять и стать как все другие люди.
      Я окликаю кого-то из персонала, кто проносится мимо:
      - Извините, пожалуйста... Вы бы не могли мне сказать...
      - Что именно! - кричит он вежливо, но уже издалека.
      И тут я понимаю, что я просто смешон. Боже ты мой, нельзя же спрашивать об этом у человека, который так спешит. С этим можно разве что к другу обратиться, да и то после того, как не один час просидели вместе и обо всем на свете поговорили. Я конфужусь. Я смахиваю с брюк пылинку и внимательно разглядываю свои еще почти элегантные штиблеты.
      - Да нет, ничего, - говорю я, достаю часы и нервозно перевожу их на полдня назад. А он скрывается из виду.
      И опять проходит год за годом. Я седею, белеют виски, я устал, устал. Вокруг стучат и гремят, ломают и чинят. Шум и гам, груды досок, кирпичи, вымазанные глиной подмости. Грубые парни, брань, плевки, на которых скользишь.
      Я несу свой крест. Я стараюсь справиться с ним сам. Но мне все тяжелее. Мне не выдержать. Я изнемогаю под его бременем, совсем выбиваюсь из сил.
      Я должен на кого-то опереться, обратиться к кому-то за помощью. Я должен спросить, должен выяснить, я должен попытаться узнать. Меня губит эта полнейшая неизвестность, эти бесплодные раздумья, эта невозможность доискаться смысла, смысла.
      И вот однажды я снова окликаю кого-то из персонала. Я должен набраться смелости, нельзя позволить ему опять уйти от меня, я должен его расспросить.
      - Извините... Вы бы не...
      - Чем могу служить? - спрашивает он весьма учтиво.
      Я снова смущаюсь. При этих корректных словах мне становится ясно, что сам я приготовился изъясняться чересчур высокопарно, что я пребываю в каком-то до пошлости взволнованном душевном состоянии. Меня восхищают эти банальные, но столь легко и непринужденно сказанные слова, я стараюсь схватить их тон, я и сам бы не прочь усвоить этот тон. И, с напускной беспечностью помахивая тростью, я делаю попытку выложить ему все этак полунебрежно:
      - Да знаете, я вот тут думал...
      Но, продолжая, я вдруг чувствую, как весь мой страх вновь прорывается наружу, я слышу, как дрожит от волнения мой голос, словно у человека, взывающего о помощи в тяжкой беде.
      - Скажите мне... скажите мне... для чего мы живем?
      Он не смеется надо мной; он не находит ничего смешного в моем поведении или, во всяком случае, не показывает этого. Он долго стоит, серьезно обдумывая ответ. Потом говорит:
      - Будьте так любезны, обратитесь в дирекцию. Это вверх по лестнице и налево. Пожалуйста!
      И он исчезает, наскоро притронувшись рукой к фуражке.
      Я сиротливо стою, одинокий, подавленный. Он прав. Именно в дирекцию мне следовало обратиться. Это же очевидно. Простой служитель не обязан, бедняга, этого знать. И нелепо задавать такой вопрос человеку в форменной фуражке, подневольному, загнанному бедняге, которому и думать-то некогда.
      Если б только мне решиться зайти в дирекцию! Если б только решиться. Но я с робостью взираю на невысокую дверь с медной табличкой и матовым стеклом наверху, когда приходится мимо нее проходить, я нервозно проскальзываю мимо. Ведь я еще не уплатил за свое пребывание здесь. Я жду присылки денег. А они не приходят. У меня нет никакого состояния, но я все жду денег откуда-то из определенного места, сам не знаю, из какого; их нет и нет! А тем временем долг мой все растет.
      Я не решаюсь туда войти. Нет, ни за что на свете не решиться мне туда войти. О боже, это ужасно, я не имею права здесь находиться, даже здесь, даже в этой преисподней!
      Я прокрадываюсь к себе в комнату. Я перебираюсь через кучу пыльных изразцов, я бросаюсь к себе на кровать, перекладины которой врезаются мне в спину. И предаюсь раздумьям - до тех пор, пока не засыпаю, забывшись в изнеможении.
      Так я лежу, больной, одинокий. Год за годом. Я уже не в состоянии подняться. Время с бешеной скоростью несется вперед! Вокруг идет шумная возня, я слышу, как что-то рушится, строится. Я все думаю и думаю. Для чего же, для чего? Для чего же, для чего? Я пришел сюда с твердым намерением понять, какой смысл заложен в этом всем, а также понять, для чего нужен я сам. Я все думаю и думаю. Вокруг стучат и гремят, рушат, строят. Я смысла ищу! Я смысла ищу! Боже мой, если только я когда-нибудь узнаю, какой во всем этом смысл и для чего я нужен, так уж я напрягу все свои силы. Я смысла ищу!
      Год за годом. Год за годом. Я старею, я делаюсь дряхлым стариком с седыми всклокоченными волосами, у меня морщинистые руки, у меня трясущиеся челюсти. Вокруг заколачивают и прибивают, орут и вопят. Дьявольщина, да разве не ясно: чтобы мыслить четко и глубоко, чтобы действительно до чего-то додуматься, человеку требуется хоть немного тишины и покоя! Разве не ясно: чтобы обозреть всю картину в целом, требуется, чтобы не было такого анафемского беспорядка! Дьявол их забери!
      Я старею, старею. Я умру, ведь я же умру!
      И тут мое отчаяние становится безграничным, неистовым. Я в горячке мечусь по кровати, железные прутья до крови вонзаются мне в тело, и кровь капает на пол. Я стенаю и плачу, я громко кричу от боли.
      Смысл! Смысл!
      Нет, самому мне его не найти! Самому не найти!
      Может быть, мне позвонить, вызвать людей? Может быть, попросить кого-либо из персонала спуститься в контору и навести справку? То есть, может быть, они бы написали мне ответ на бумажке?
      Нет, нет! Вместо этого они просто пришлют мне счет. А мне нечем уплатить, я жду письма, много, много денег в письме, я жду письма, которое так и не приходит. Я жду его с определенностью, я жду его из определенного места, я знаю, что оно придет, оно может быть здесь с минуты на минуту. Но оно так и не приходит, оно не приходит, нет, оно так и не придет никогда в этой жизни! Я не имею права здесь находиться, я не имею права лежать в этой кровати, которая врезается мне в спину.
      Все другие трудятся, не зная устали. А я - я жду письма. Все другие стучат, прибивают, клеят, штукатурят, полируют. А я - я думаю, я ищу смысла, смысла, заложенного в этом всем.
      Может быть, мне позвонить? Может быть, они бы написали ответ на бумажке? Нет, нет! Ничего абсолютно нельзя вот так взять и узнать! Ничего абсолютно нельзя написать на бумажке.
      О боже правый!
      Я уже чувствую приближение смерти! Да, да! Я скоро умру! Я уже вот-вот умру!
      О боже, о боже!..
      И тут я встаю. Шатаясь, я иду по комнате. Я хватаю свою одежду. Это заплесневелые лохмотья, сваленные в углу. Дрожа от холода, я натягиваю их на себя. И я выхожу и, шатаясь, спускаюсь по лестнице.
      У меня нет воротника. Мне приходится держать руку у шеи. Надо мной смеются, надо мной издеваются, мне вслед плюют. Это едва доходит до моего сознания.
      Наконец я стою перед дверью в дирекцию. Смутно различаю я медную табличку и матовое стекло наверху, в котором шевелится большая тень. Я дрожу.
      Я делаю несколько глубоких вздохов. Я стараюсь хоть чуточку приободриться. Я кутаюсь плотнее в свою заплесневелую одежду. Потом, наконец, отворяю дверь и вхожу.
      Позади блестящей стойки полированного ореха стоит господин в прекрасно сшитом сюртуке и полосатых брюках, с синим перстнем на указательном пальце, в пенсне, верхний край которого образует ровную прямую черту. Верховный сатана собственной персоной. Он окидывает меня быстрым взглядом.
      Я держу руку у шеи. Я пробегаю пальцами по всклокоченным волосам. Я стараюсь быть спокойным, совершенно спокойным. Я стараюсь быть совершенно спокойным.
      И я придвигаюсь к стойке, опираюсь о нее обеими руками и слегка наклоняюсь к нему.
      - Извините, - говорю я. - ...Извините, не будете ли вы так добры сказать мне... для чего я жил?
      Я выговариваю это с запинкой, лязгая зубами, содрогаясь всем телом.
      Он тоже подходит к стойке. Он опирается о нее руками, совершенно как я, и однако же, чудится мне, по-иному. Он наклоняется ко мне, у него синий галстук с булавкой и приятный запах изо рта. Он говорит:
      - Вы, сударь мой? Вы лично?
      Я утвердительно киваю.
      Тогда он раскрывает большую книгу и смотрит в нее. Он находит меня. И вот он водит указательным пальцем сверху вниз, листая страницу за страницей, чистые страницы с тремя красными столбцами с правой стороны.
      Мне тягостно. Мне жутко.
      Потом он резко захлопывает книгу и впивается в меня острым взглядом.
      - Это одному черту известно! Одному черту известно!
      Он больше ничего не говорит. Он ни в чем меня не упрекает. Он уже даже не смотрит на меня и спокойно возвращается к своей работе.
      Этот случай его явно более не интересует. Это даже не интересует его.
      Я весь сжимаюсь, уничтоженный. Я бормочу какие-то слова, он их не слышит. Я пробегаю пальцами по своим волосам, влажным, как у ребенка. И нетвердым шагом иду к двери.
      Я спускаюсь по лестнице, я прохожу по громадному холлу. Я пробираюсь между грудами досок, строительными подмостями, бородатыми работниками. Но никто больше не бросает мне вслед гнусных оскорблений, никто не осыпает меня бранью, никто не пинает меня, никто на меня не орет. Я больше никого не интересую. Я даже не интересую их.
      Я мертв.
      Я выхожу незамеченным через огромные, растворенные настежь двери.
      И устремляюсь прочь, в бездонную тьму, из которой я пришел.